Соловьем-разбойником, Егорка заплясал на месте, Ивашка-татарин что-то одобрительное сказал на своем языке, а потом повторил по-русски, матерно, «йоптить», и у него вышло так смешно, что все загоготали в голос.
И даже когда Яким с Богдашкой вырыли ямищу да отодвинули деревянный щит, казаки, что съели последние крошки и выпили последнюю водицу день назад, продолжали хохотать.
– Йоптить! – повторял Егорка.
Ивашка отвечал тем же.
– Вы чего? – недоумевал Богдашка.
А потом, услышавши разъяснение, засмеялся со всеми – что еще оставалось?
– Эх, братцы, вовремя явились, – сказал благодарственно Петр.
– А то бы Волешка нас всех поел, – ехидничал Егорка.
– Фатыйха, – все повторял Якимка. И все понимали, что он радуется хорошему исходу, тому, что вызволил товарищей.
Потом казаки до самого вечера сгребали снег, чинили повалившийся частокол и крышу, вытаскивали из лабаза запасы, слушали Якимку, что явился с новым поручением. Видел он Андрея, князя Хованского, и о том говорил с почтением – казаки уважали дельного воеводу, хоть, получая жалованье, и поминали его худым словцом – а разве ж бывает иначе?
Богдашка был счастлив: оказался в острожце и был допущен до раны Петра Страхолюда. Достойный наследник своего отца Фомы Оглобли, он учился исцелять и заговаривать раны. Шептал долго да сложно:
Прочь изыдите, дьяволы,
Нечистые звери.
Пойду я, раб Божий.
Благословясь, из дверей во двери,
В соборну церковь.
В той церкви злат престол,
На престоле сидит Мать Пресвятая.
Поклонюсь, попрошу
Да в реченьи простом:
«Дай ты, Мать Пресвята Богородица,
Золотую иголку да шелкову нить,
Тело зашить и дух укрепить.
Как от лебеди молока
И от камня руды,
Чтобы у Петра раба Божия
Были раны чисты.
Дальше он завязывал на Петровой руке нить, да особым, тайным способом – творил наузу. Шевелил губами, а ничего не было слышно. Казаки шелестели меж собой, будто разбирались в том: ключ читал вслух, а замок, тайное, про себя.
– Будто Фома вернулся. Добрым характерником был твой отец. И ты таков же, – повторяли Афоня и Петр Страхолюд.
Так все были довольны этим вечером, что наелись и напились вволю. И только ночью спохватились: Волешка пропал.
4. Колядам не рады
Близился Сочельник.
Сусанна с Евсей скребли избу, стряпали пряженых карасей[22] – пироги с грибами, морковью да брусникой, готовили сочиво[23] и говяжий студень, сливали в кувшины кислый квас, успевая приглядывать за детворой: какой бы пакости не сотворили.
– Хистос родился! – вопил Тимоха, возвещая преждевременно о чуде. Как ни пытались объяснить ему, что лучше замолчать, он слушать не хотел.
До полуночи следовало поститься, и, хоть для детей разрешалось сделать послабление, Сусанна велела сынкам не баловать – есть то же, что и взрослые. Тимоха кивал, обе макушки качались, Фомушка преданно глядел в материны глаза. А только остались в избе одни, тут же утащили да поели половину пирогов, разлили большой кувшин ягодного кваса. И сразу было ясно: затеял каверзу Тимошка. За то мальцов пороть не стала, поставила коленками на толченую кедровую лузгу.
– Наплачемся с ним, – совсем по-взрослому вздыхала Евся.
Сусанна не поддакивала лишь по одной причине: ежели взяла в дом мальца, так и воспитывать ей. Казака, всем ведомо, дома не сыскать, все на службе.
Фомка стоял, не жалуясь. Только закрыл глаза – видно, так лучше переносилось неудобство. Тимоха был другим, он поминутно постанывал, вздыхал, начинал что-то лепетать, бессмысленное да похожее на псалмы.
– Ма-а-а, – то ли звал матушку, то ли мяукал он.
Полюшка, жалостливая душа, села тут же, рядом с мальчонками. Евся просила освободить наказанных, и скоро оба как ни в чем не бывало скакали по избе, опасаясь лишь приближаться к столам и поставцу с посудой.
К вечеру Сусанна и Евся валились с ног от усталости. А надобно было еще собрать себя да ребятишек, сходить на вечернюю службу и сесть за праздничный стол.
* * *
Улицы Казачьей слободы сияли огнями. Всяк хозяин выносил во двор лучи или смоляные факелы. Кто побогаче – ставил свечи или жирники. Воевода ярился, доводил до простецов указ за указом: попусту огонь не жечь, беречь строения от пожара.
Но в Праздник всяк спешил завлечь побольше света в свой двор – отпугнуть нечисть и восславить Божьего сына. Лишь Сусанна, будто боясь прогневать местную иль ту, далекую, небесную власть, погасила все. И со двора они выбирались в полутьме, ловя соседские всполохи и мерцание звезд.
Сусанна вела за руки двух сынков. Оба наряженные по-взрослому, в первые порты и кафтанчики, в шапки с бубенцами, были горды и вышагивали, словно боярские дети. Евся несла на руках укутанную по-младенчески Полюшку. Та спала, и по-хорошему ее следовало бы оставить дома, но Сусанне хотелось приобщить детишек к Таинствам.
Каждая улица выбирала двух сторожей, кои должны были отказаться от счастья быть на вечерней службе и следить за порядком. Этим Рождеством выбор пал на Богдашку и его закадычного друга Харитошку Лысого. Оба от того куражились, вспоминали колядки и праздничные запевы.
– Дело-то серьезное, – поучала их Домна. – Худа не сотворите. Девок не попортите. А, Харитошка! – подмигивала она парню.
Тот был нескладным, без ресниц да бровей, с лысой головой выглядел забавно – словно яичко. А от подначиваний ядреной, хоть и немолодой бабы полыхал, будто верховой пожар.
– Не попортим, – заверял Богдан. И по лицу его, умному, подвижному, со светлыми, почти прозрачными глазами, пробегала тень.
Домна, чуткая, ту тень углядела, махнула небрежно, мол, идите. А потом ворчала по-бабьи: вырос приемный сынок, слушать не хочет. Обе, и Сусанна, и Домна, знали, что жалобы те идут вовсе не от сердца. Богдан и прилежный, и послушный сын. Просто ежели не хочешь потерять то, что тебе дорого, ворчи и жалуйся.
Катерина тихонько возилась на материных руках, они с Полюшкой иногда попискивали что-то в лад. Подруги представляли, как их дочери вырастут, будут так же ходить рука об руку, отмечать праздники и вместе растить своих детей.
Они влились в людскую реку, что текла через все Подгорье, от Дусовки и оврагов, близ которых селилась голытьба, до самого Кремля и Софийского двора, что гордо возвышались на Горе.
– Будто нарочно выдумали: на всяк праздник тащись наверх, – ворчала Домна.
Их догнали женки Казачьей слободы – почти все были знакомы, виделись в храмах, на гуляньях или торговой площади. Завязалась беседа да шутливая перепалка меж Домной и немолодой женкой сотника. Тут же
