внучат, а ежели будет ведомо, когда пойдут они на русские слободы и остроги, немедля слать вестовых.
Казакам сложно было избавиться от уныния и недовольства. Всем хотелось охоты, драки, погони, да хоть бы иного мало-мальски важного дела. А не этой зауныви…
– Думаешь, жив обормот?
Афоня неслышно подобрался к нему и теперь стоял рядом, по запаху ясно, курил горькое зелье и сплевывал, кашлял, будто чахоточный. Молодые словно с цепи сорвались с этой заразой, и он туда же!
– Жив. С его-то вогульской кровью не выжить здесь! Будто сам не знаешь.
– Знаю… Да все ж тревожно. Мой казачок – я за него в ответе.
– Прибился, поди, к промышленникам. Глаз у Волешки зоркий, рука твердая. Только с умишком… – Афоня хмыкнул, но вновь не смог сдержать стервозный кашель.
– Умишко-то и у других скудный. Скажи, для чего я разговор этот завел? Обещались ведь молчать. Мало ли что случилось тогда…
– В хвори ты был, будто сам не знаешь. Я бы с вами был, так и глазом не моргнул, того х… – Афоня весело руганулся, – съел и не поморщился. Да всякого бы еще застращал.
– В хвори, не в хвори… А должон был думать.
– Ты лежал тут – краше в гроб кладут, ересь всякую нес. Ежели бы не Богдашка… Поди, тащили бы тебя в Тобольск. А там в домину деревянную…
– А там бы женке моей спасение было. И свобода.
– Гляжу я на тебя, Петр, ты мужик-то разумный, десятник. У людей своих в почете, даже у таких пакостных, как Рыло. А с бабами… С бабой тебе покоя нет. Люби ее, милуй, да так, чтобы и ноги не сдвигала. Подарки дари, детей делай. Чего еще надобно?
Петр пошел по узкой тропе в ельник, оставив за спиной ворчание друга. Ежели бы он сам мог понять, отчего на сердце неспокойно, почему вся его жизнь течет тревожно, с порогами и стремнинами…
– Дядь Петь, подь с нами вино пить! – разлетелся по ельнику молодой задорный голос.
Как казакам отказать? И Петр пошел в землянку, решивши оставить думы свои на потом.
Неожиданно Рождество они встретили не хуже иных. Афоня сварганил лепешек из зерна да икры, Свиное Рыло накоптил тетеревов. Вино оказалось терпким да забористым – таким, что все дурные мысли напрочь из головы вышибало. Скоро над окрестными лесами взвился неистовый мужицкий смех, потом понеслись песни и ругань: Афонька и Свиное Рыло поспорили, кто дольше простоит на одной ноге да с саблями в зубах.
Потом, когда четыре кувшина вина были пусты, все кости обглоданы, все лепешки съедены и казаки укладывались по лежанкам, Петр вызвался вместо Пахомки сидеть у тына, высматривая ворогов.
Глаза его не хотели спать, губы не вспоминали молитвы, руки не трогали вервицы.
Он просто глядел в темную даль и видел в ней синие всполохи женкиных глаз. Слушал шорохи спящего леса, ловил отдаленные песни волков, скрип снега под чьими-то легкими лапами и чей-то звонкий голос. Сдавливало грудь, мучило – а что, и сам не ведал.
* * *
Что-то холодное и мокрое – снег, лед? – растирали по ее щекам, лбу. Таяло, капало за ворот рубахи, дальше растеклось ознобом по хребту и лопаткам.
– Не надобно! – громко вскрикнула Сусанна, встала… Оказалось, ее положили на лавку близ Троицкой церкви.
Стирала длинным рукавом снег с лица, и он вызывал омерзение, будто не здесь, в сугробе, собрала его остячка, а под копытами бесов.
– Дети где?
– Домна сказала, присмотрит.
– Где ж ей одной с четырьмя совладать?
Сусанна возмущалась больше, чем следовало, пытаясь гневом затмить недавние видения. Что за маета, что за дьявольское наваждение… Да полно ли, возле церкви, на Рождество нечистый не в силах наслать подобное!
– Домой! – отрывисто сказала она.
Кажется, никогда так не говорила с Евсей. Не служанка ведь остячка, помощница. Но сейчас ей, увидавшей во время рождественской службы равнодушного Петра и змею, хотелось бесчинствовать и причинять боль.
Евся кивнула, пошла за Домной в церковь. Та тоже спорить не стала, принесла двух дочек, свою и Сусаннину. Оба сорванца, Тимоха и Фома, устали. Они зевали один громче другого, и ножки их заплетались.
– А где Евся?
– Сказала, будет до утра в церкви, – равнодушно молвила Домна.
– Вот задам ей!
– Местные девки – они такие, своевольные. Я предупреждала!
Домна отдала Сусанне теплый, довольно сопящий, увесистый сверток с Полюшкой – и как она удерживала в одной руке? Сказала мальчонкам: «За нами! И ежели хоть один из вас, макитров, вздумает побежать в подворотню…» Заканчивать не было надобности, оба и так все поняли.
Обратный путь был куда проще. Софийский ввоз вел вниз, ноги сами собою двигались, будто по соизволению небес обретшие новую прыть. Тимоха и Фома, испросив у матери и норовистой тетки Домны разрешения, сцепились ручонками и, разогнавшись, покатились с горки, не забывая хохотать и гикать.
Потом, у самого подножия Алафейской горы, Фомка споткнулся и упал плашмя, увлекая за собою товарища. Тимоха остался цел и невредим, он только кувыркнулся и встал, готовый к новым проказам. Фомушка расшиб нос да приложился к твердому, словно камень, насту. Постонал, чтобы все преисполнились жалости, сел, вытер с мордочки сопли и, увидав в свете факелов кровь, разревелся на всю округу.
Пока его утешили, пока добрались до дому – благо на полдороге их подобрали добросердечные соседи, – Сусанна и думать забыла про свои видения и неожиданный обморок.
* * *
Следующее утро принесло не только молитвы и радостный детский смех, но и большую маету. Не успел заняться рассвет, как Домна, растрепанная и злая, ворвалась в избу и завопила:
– Вот отхожу его метлой, вот отхожу! Порты стяну да вот этими рученьками! Лучше б домой и не ворачивался!
Она костерила «бесдашку», «лопоухого засранца», сыпала карами небесными на приемного сынка и его лысого товарища. Сусанна успела затопить печь, накормить детишек, прибрать в избе, отправить Евсю в курятник, и лишь тогда подруга, выпустив весь пар, села на лавку, вытерла пот с разгоряченного лица и выдохнула:
– Чего делать-то будем?
История вышла забавная, нелепая, да все ж неприятная. Ежели бы мужья были в Тобольске, они бы нашли решение и особый подход. А так – где ж бабам скудоумным придумать! Кто их, с длинными волосами да коротким умом, слушать будет?
Долго судили-рядили, искали заступника и утешителя, сетовали на бездумных юнцов. Домна не утерпела: засучила рукава, принялась помогать подруге со стряпней. Только лучше б сидела на лавке. Насыпала соли в квашню, будто решила оттуда
