всю нечисть выгнать.
Сусанна еле сдержала ругательство, напоила Домну медовым квасом и, посулив, что завтра спозаранку придет, отправила восвояси.
* * *
– Гляди, какой основательный дом… Эх! Я бы в таком жила – не тужила!
Домна задрала голову и безо всякого стеснения указала на высокий терем с резными перильцами да расписными окнами.
Сусанне не хотелось восхищаться чужими хоромами, что высились на Горе, за Кремлем – в самом выигрышном месте. Она вспомнила отцов дом, свое детство и тихонько вздохнула.
Ее сынкам и дочке в роскоши да изобилии не жить. Она отказалась ворачиваться к родителям, выбрала Петра Страхолюда и Рябиновый берег. Жизнь простую, суровую, полную трудов. И не жалела о том никогда.
Почти никогда…
– Ты, Нютка, молчи. Я говорить буду. Богдашка мне сынок, значит, и мое слово главное. Ты здесь, чтобы мне сильнее быть. – Домна сжала ее руку с благодарностью, от нее так и пахнуло жаром.
– А где ж отец иль мать Богдашкиного друга… Как же его, лысого?
– Харитошки? Так отец его где-то годовальщиком, матери давно нет. Парень живет то в одном месте, то в другом. Беспутний, в общем. Да еще и лысый как яичко… Богдашка-то парень сердечный, привечает его. Да и я… То покормлю, то на ночь в клети постелю. Я ж тоже милосердием не обделена.
Домна, выпалившая эту речь на одном выдохе, безо всяких остановок, наконец замолчала, чтобы перевести дух.
– Стучимся? – Сусанна, не дожидаясь ответа, ударила кулаком прямо в лоб резному, раскрашенному петуху, что красовался на высоких воротах.
Ждать пришлось недолго. Упитанный молодчик открыл, выслушал сбивчивые объяснения Домны, провел их во двор и указал на крылечко: мол, идите, вас ждут. Терем стоял, как и положено, на подклете в человечий рост высотой. Поднимались по лесенке с опаской, боясь зацепить длинные одежи каблуками и полететь вниз.
– А вдруг чего? – непонятно спросила Домна, и Сусанна ответила ей вздохом.
Да, идти двум женкам в чужой дом – «чего» могло случиться с избытком, и всякого.
– Афоньку бы, – вновь прошептала Домна. – А лучше Петра твоего. Он бы как глянул, как сказал что дельное…
– Проходите, гостьи дорогие, – раздался рядом мужской голос.
В Сусанне ворохнулось что-то смутное. Ужели знакомый?
Гостьи наконец прошли в покои. Вопреки ожиданиям, убранство было простым: стол да мягкий стулец. Ворох грамоток, чернила, перья – совсем как у отца. Иконы в серебряных окладах, поставец с книгами. Ей тут же захотелось подойти да посмотреть, что там. Занятая своими наблюдениями, Сусанна пропустила начало разговора. Вот так подруга, вот так дарительница силы!
– …дело молодое. Чего только не бывает. Ежели бы не обесчестили сына, я бы и не отправлял людей в ваш дом. А так… – Хозяин многозначительно замолчал. Он щурил и без того узкие, окруженные мелкими морщинами глаза, теребил длинную бороду.
Слово «бесчестье» вызывало оскомину. Хоть женки и не блистали умом да не участвовали в судебных тяжбах, всякая знала: обвинения в бесчестье ведут к разбирательствам, утомительной волоките и денежным потерям. И чем почетнее тот, кто понес хулу и поругание, тем больше надобно ему уплатить. Купец богат и, без сомненья, водит дружбу с лучшими людьми Тобольска. А много ли возьмешь с Афони Колодника, его приемного сынка Богдана и беспутного Харитошки?
– Сын, поди-ка сюда! – крикнул купец.
Тотчас в покои зашел отрок – будто все время стоял рядышком, выжидал, пока его позовут.
Вошедший был совсем юн, ровня Богдашке, худощав и высок, с темными, почти черными волосами. В крови его намешано было чего-то татарского иль бухарского, Сусанна в том разумела немного. На лице с высоким лбом читалось то ли пренебрежение, то ли страх.
– А ваш где? – Купец усмехнулся в усы, а отрок поежился.
– Здесь, недалече от ворот стоит, – неохотно молвила Домна.
Купец послал слугу за Богдашкой, а сам принялся развлекать гостий, словно то было делом обычным: принимать двух женок без хозяйки.
Он представился. Звали его Никифором, сыном Давыда Бошлы[25]. Здесь, в Сибири, ему «насыпало такую пригоршню удачи», что торговое дело его развернулось от Тобольска до новых земель встречь солнца. Было у него трое сынков. Старший из них стоял, потупив взгляд, да вовсе не походил на отца хваткой.
Сусанне пришлись по душе открытость и добросердечие хозяина. Домна притихла, подавленная и богатством Никифора, и его мягкой, взращенной на мудрых книгах речью.
Сусанна охотно отвечала, выказывала любопытство и осведомленность в некоторых торговых вопросах. Ловила на себе одобрительный взгляд хозяина. Он восхищался не срамно, как-то иначе, оглядывая ее всю – от высокой кики и белоснежного платка до мягких сапожек.
Сусанна не удержалась, молвила про отца.
– Степан Максимович, что ж сразу не сказали? – восхитился он. И тут же попросил женок присесть на лавку, крытую бархатом. Видно, ежели бы не отец Сусанны, они так и стояли бы подле хозяина дома.
Богдашка пришел. Он открыто оглядел собравшихся, поклонился купцу и не удостоил даже кивка его сына.
– Сказывайте. Оба. Ты – первый.
– Они… – Купеческий сын указал на Богдашку. – Бесы меня поносили всяческими худыми словами, звали… – Отрок поперхнулся, увидав взгляд купца. – И бороду обстригли! – Он поднес руку к пучкам волос, что торчали на подбородке. Верно, стриженным вкривь и вкось.
– Один ли ты был? Отчего твои друзья не заступились? – спросил купец сына.
Тот замялся, а Богдашка ответил:
– Сын твой был с друзьями. Они пришли ряженые, со смоляными факелами, матерились страшно, грозились, что наших ребятишек да девок пугать станут!
Богдашка стоял, выпрямив спину, словно что-то не давало ему согнуться. Он был самым высоким в горнице, ростом удался в покойного отца, прозванного Оглоблей.
– Мы сторожили нашу улицу от всяких татей! – Он выделил голосом последнее слово. – Ужели такое должны терпеть? Я вызвал вот его и велел убираться. А он принялся хулить и…
– Сын, то правда? – Купец повернулся к черноволосому отроку. – Ты с друзьями своими в Светлый праздник Рождества Христова срамословил, богохульничал… Тому ли я тебя учил? Правду он говорит?
Сусанна ждала, что отрок будет отпираться и зубоскалить. Мал еще, на год-два меньше Богдашки, хоть куцая бороденка черна как смоль.
– Правду, – пробурчал тот и склонил голову.
Купец покачал головой и тихо, словно самому себе, сказал:
– Разочаровал ты меня, Лавр. Будет тебе казачий сын Богдан давать наставления. Чтобы впредь ты сам не срамился да отца своего в худые дела не втягивал!
На том Никифор завершил разговор и откланялся. И Сусанна, глядя вослед ему, вспомнила, отчего показался он знакомым: Никифор остановил ее сынков возле храма да подарил
