им по прянику.
Домна всю дорогу не замолкала, радуясь, что дело о бесчестье решено так удачно. Сусанна не могла отделаться от назойливой мысли, что не раз они еще встретят этого купца да его сынка. И не всегда те встречи будут благостны.
Два дня спустя в ее ворота постучался молодой слуга, отдал что-то, завернутое в тонкое сукнецо. Сусанна развернула и увидала книгу в кожаном переплете да с тисненой надписью «Евангелие». Многие руки листали ту книгу, на страницах остались следы чернил и свечей.
Внутри нашла письмецо: «Видел, как глядела на книжицы. Дочь Степана Строганова, прими одну из них в дар. От чистого сердца». Улыбнулась. И, словно испугавшись расположения старого купца, сожгла письмецо в чувале.
А книгу приберегла в сундуке.
Глава 2. Прорастет
1. Весна
Весна 1628 года оказалась ранней и дружной. На Павла Капельника[26] начал темнеть снег. По людным улицам, на Базарной площади, близ кузниц он вытаял быстро, словно корова языком слизнула. А в тенистых переулках, распадках, по берегам Иртыша и речушек обещал лежать долго – на радость детишкам, что устраивали там забавы: рыли городки из мягкого, ноздреватого снега, кувыркались, бросались снежками, внутри коих можно было отыскать и конский навоз.
На крыше подворья – избы, сараев, сенника да гумна – росли сосульки. Капали днем, нарастали ночью. А когда одна из них чуть не упала на макушку сынку, Сусанна пошла с поклоном к старосте Казачьей слободы – полуглухому Оксентию Шило. Он выслушал безо всякого внимания, сказал, что отправит отроков на подмогу.
Дни шли, сосульки все росли. С крыши стекали ручьи – один из них пробил дорогу в избу и с шипением ронял водицу на печь.
Домна, увидав такие пакости, отматерила подругу, не жалеючи слов. И в тот же полдень к ней явились Богдашка, лысый Харитон и Лавр, сын купца Никифора. Они ловко, словно коты, забрались на крышу, расчистили кровлю, сбили сосульки. Сусанна хвалила парней, звала лучшими помощниками да богатырями.
Евся накрывала на стол, разрумянившись у печи, кормила парней пряниками – козулями и горячей похлебкой. Те улыбались, дразнили остячку, Харитон пел какие-то прибаутки и гладил лысину, купеческий сын Лавр говорил неохотно, все косил черным глазом на Евсю. С любопытством или чем иным, Сусанна не уразумела.
Да и не до того ей было.
Тимоха с Фомушкой – как умудрились, неведомо, погрызли от души сосулек, сбитых парнями. Сусанна подняла крик, забрала ледышки. А толку-то? Тимоха к вечеру и забыл про забаву. Фомушка принялся ныть, что горло болит, а ночью и вовсе поднялся жар.
Сусанна поила его барсучьим жиром, обтирала холодной водицей, давала горькое снадобье, сготовленное молодым характерником Богдашкой, и вздыхала: ой да непросто будет житься ее старшему сыночку.
* * *
На сорок сороков[27] Сусанна пекла жаворонков. Фомка и Полюшка ей помогали, только пташки выходили у них кособокими. Бойкая дочка быстро приноровилась, скоро жаворонки, вылепленные ее ручонками, норовили взлететь. А Фомка – будущий мужчина, чего ж тут – не мог справиться с тестом, ныл и скоро, закутанный, круглый, словно медвежонок, убежал во двор, к Тимохе.
– Колошие, – пролепетала дочка, глядючи на противень, заполненный пташками.
День обещал быть ясным. Солнце светило, будто летнее, да только не разгоняло морозец – оттепель вновь сменилась холодом. Сусанна любила такие дни: хлопоты сменялись ощущением праздника, дети здоровы, Фомушка уже не кашлял, на радость матери.
Жаворонки залетели в печь. Она принялась убирать мучицу со стола и готовить новое – толокно на молоке.
– Что за шум? – Оторвавшись от дела, она внезапно услышала какие-то разговоры во дворе. И тут же кольнуло сердце: не с сынками ли чего случилось.
– Рожает! Рожает! – донеслось до нее.
Когда Сусанна выскочила во двор, двое парнишек – темненькие, сразу видно, из крещеных татар, сказали и так понятное: Гульшат-Елена с утра рожает дитя. Зовет ее на подмогу.
И дальше все закрутилось колесом: допечь жаворонков, созвать да одеть детишек, увести их к Домне, послушать ее беззлобные ворчания в духе: «Ежели Гульки всякие рожают, ты при чем? Пусть своих, татарских макитр, зовет», и помчаться на другой конец Казачьей слободы, к подруге.
* * *
Ей там были не рады.
Старшая сестрица бегала из сеней в дом, что-то недовольно бурчала, словно собака, коей наступили на хвост. В руках ее был медный котел с водой и тряпицы.
Сусанна решила не спрашивать дозволения – ежели подруга звала ее, значит, можно, – и пошла следом.
Гуля сидела прямо на полу, на широком соломенном тюфяке. В лице молодой татарки было что-то беззащитное, трогательное, и Сусанна опустилась на колени рядом с ней, ободряюще обняла за плечи и сжала руку. Гуля замычала тихонько, видно, схватки были сильны, но не издала ни единого стона. Она только сжимала веревку, что привязана была к венцам избы, и пальцы ее были белы от напряжения. Сусанна вспомнила, как рожала первенца – кричала, ругалась, стонала на весь белый свет. Ей бы терпеливость Гули…
– Мертэт[28].
Старшая сестра опять что-то бормотала сквозь зубы, по-своему, Сусанна не могла уразуметь что. Кажется, ворчала – на Гульшат, на русскую гостью, на то, что оторваны они были от родни, от привычного уклада.
Сусанна огляделась – дом походил на русскую избу, но чем-то неуловимо отличался. Широкие лавки опоясывали истобку, на них стелен был войлок и тканые налавочники, кое-где стояли сундуки, лежало какое-то рукоделие. Стол казался ниже русского, в красном углу висела лишь одна икона, лик Спасителя был полуприкрыт льняной, искусно вышитой занавесью.
– Ты не ругайся, я помочь пришла, – с поклоном молвила Сусанна. Хотя, справедливости ради, не могла она считать себя повитухой. Вот ежели бы матушка…
Гуля, только что мычавшая от боли, посветлела ликом. Она отпустила веревку и сжала пальцы подруги, ища в том утешение. Словно забывши про ту великую работу, что была впереди, она болтала обо всем на свете: о муже, по коему соскучилась, о сыне, который то спешил выйти на белый свет, то будто останавливался и засыпал, уставши.
Старшая Гулина сестра, кажется, смягчилась. Она, не спрашивая, принесла в глиняной кружке какое-то питье, Сусанна хлебнула – и чуть не скривилась от кислоты да терпкости. Щипало язык, на нем остался привкус кислого молока.
– Айран, – подмигнула Гуля. – Пристрастишься еще. Айран… А-а-ай, – тут же завопила она, наконец забыв про сдержанность.
И всем стало не до питья.
Сын Якима и Гули, крещеных татар, явился
