товарищи, которых наши воины перебили. Одна она осталась. И гадала: я с ней или против нее.
Я приблизился к жене и несильно сжал ее тонкие предплечья.
— Я тебя принял женой. Только это важно для меня. Защита и забота. Я тебе это перед Единым обещал. А по времени хочу и полюбить тебя всем сердцем, — говорю глядя ей в глаза.
Она едва шипит и ведет рукой. — Неужто силу не рассчитал? Быстро отнимаю руки.
— Просто там рана еще болит, — разъясняет она.
Я словно прозрел. Лясы тут точу, а жена на улице после ранения и темницы. Хорош муж!
— Идем посидишь в повозке, я быстро. — Аккуратно подталкиваю ее, не слушая возражений.
Сполоснув руки в корыте перед домом, мы, наконец, вошли в горницу. Попривествовав хозяина, наскоро поели, и я повел жену в баню, прихватив мыло, отрез ткани обтереться, лечебную мазь и одежду, что нашла Ариса.
— Я посижу в предбаннике, пока ты обмоешься, но потом мне нужно осмотреть твои раны, — твердо говорю я.
— В этом нет нужды, лекарь хорошо заботился обо мне, просто раны были глубокие, и нужно время, чтобы они перестали тревожить.
— Где ты была ранена? Я должен знать, — спрашиваю чуть мягче.
— Вот здесь и здесь, — показывает она на руку и ногу.
— Больше нигде?
— Еще ребро болело, но раны не было, и теперь не болит.
— Хорошо, обмоешься, оботрешься и положи мазь толстым слоем на раны, — протягиваю ей банку.
— Эта мазь с кристаллами? — Срашивает жена.
— Да, — отвечаю я, — она быстро поможет.
После жены обмылся и я. Ноэминь не захотела идти в дом одна, а я не настаивал, неуверенный, что без меня хозяйка ей чего поганого не скажет. Такое положение радости не прибавляло, да только остановись мы в другом доме — могло бы стать еще горше.
Заходим с женой в комнату, на которую я сговорился. Низкая кровать, сундук, стол, свеча да стул — все убранство. Ноэминь замерла посреди комнаты, в нерешительности прижав руки к груди. В новой рубашке и синем сарафане, она выглядела по-девичьи милой и уж больно желанной.
— Ты хочешь…, — начала она, а глаза испуганные, словно у подбитой лани.
— Хочу всегда делить постель со своей женой, — твердо говорю я, чтобы сразу уяснила — она моя жена взаправду.
— И мы сегодня..,
— Будем просто спать, не дрожи, пташка. Сегодня день был долгий, а завтра будет еще и тяжелый, надобно хорошо отдохнуть, — опять перехватываю ее на слове, и девичьи плечики едва заметно расслабляются.
Знала ли она мужа, спросить не решаюсь, да что-то мне подсказывает, что нет. А спрашиваю другое:
— Сколько тебе лет?
— Скоро будет двадцать три. А тебе?
— А мне скоро сорок исполнится, — говорю, готовый ловить каждую тень на ее лице. — Стар я для тебя, да?
— Главное, что ты добр со мной, и сорок лет — это вовсе не старик.
— Ну коль не старик, — улыбаюсь я с облегчением, — давай ложиться в постель, — и споро снимаю рубашку.
В тот же миг жена отворачивается, — пташка ты моя робкая, как же мы с тобой миловаться будем. Уж то, что сегодня мне даже поцелуя не достанется, это я понял.
У нас было принято супружескую ночь не откладывать, но все во мне кричало подождать немного, дать жене пообвыкнуться. Но и на расстоянии держаться — плохая задумка. Все красит мера, а посему подхожу к своей деве, и осторожно, чтобы не потревожить рану, кладу ладони ей на плечи. Осязаю ее напряжение и тихо молвлю:
— Не смущайся меня, голубка, я ведь муж твой перед Богом и людьми, а ты моя жена. Я-то думал, в Империи храбрые воины, а ты вот как робеешь, — подшучиваю над ней, чтобы ослабить ее волнение.
— Не робела я, — поворачивается ко мне и уверенно смотрит мне в глаза.
— Конечно, не робела, пошутил я. Знаю, что ты у меня смелая. Поможешь мужу штаны стянуть? — Смотрю на нее с усмешкой.
— Со штанами ты и сам управишься, — отвечает мне дерзко.
— Злая мне жена досталась, — сокрушаюсь притворно, — а я вот тебе с сарафаном завсегда готов помочь.
Я медленно приближаюсь к жене, а она отступает, я еще шаг вперед — она назад, пока девичья спина не упирается в стену. Упираю руки о стену по обе стороны от ее стана, — вот ты и попалась в мои силки.
— Не бойся меня, пташка, — склонившись, шепчу ей возле ушка, едва касаясь губами ее скулы. Маленькая вздрагивает, но не отталкивает. Целую ее в висок, по-настоящему прижимаясь губами на несколько мгновений.
Сердце стучит чаще, мое и ее, мне до боли хочется притянуть ее к себе и накрыть ее манящие губы своими, но я лишь шепчу.
— Подними руки, пташка, я помогу снять сарафан и пойдем спать.
Ноэминь, словно зачарованная, поднимает руки, я ловко собираю ткань в гармошку и снимаю ее.
— Рубашку тоже, — говорю я.
Тонкие руки снова послушно поднимаются, и моя жена остается лишь в нижней сорочке на завязках и в панталонах.
— Единый.., — только и могу прошептать, но не от красоты своей молодой жены, а от ужаса, что вызывает кривой свежий шрам длиной в девичье предплечье.
Она смущается, пытаясь прикрыть след от чужого меча рукой.
— Некрасивая жена тебе досталась, прости, — ее губы едва шевелятся.
— Ты очень красива, Ноэминь, — говорю грозно, — красива, но дурна! Почему я не вижу мази на ране?!
Я был зол. На ее беспечность, но больше на себя, что не уследил, не проверил. Не хотел ее смущать — а оно вот как вышло. И если б позволил ей лечь спать в рубахе, то и сейчас бы не знал, в каком она состоянии.
— Снимай с себя все сейчас же!
Отвернулся и пошел брать мазь, что лежала в холщовом мешке вместе с мылом. Возвращаюсь — стоит, не движется, в глазах слезы.
— Дурень ты несусветный, Радвир, сначала не уследил, а потом напугал девочку!
— Тише-тише, ты прости меня, дурака, — говорю ласково, словно приручаю строптивую кобылку. — Я просто раны помажу, быстро заживет, обещаю.
— Мне не нужно, — противится она, обхватив себя руками и мотая головой, — мазь дорогая же, мне Фир говорил, а после плетей еще пригодится.
— Вот в чем крылась причина! Сердце сжалось. — Она обо мне думала и потому о себе не позаботилась, а я на нее накинулся.
— Мы негусто помажем, много останется, согласна? — Уговариваю, видя в ее глазах решимость стоять на своем.
— Я сама намажу тогда. Можно? — Жалобно просит, ну как тут откажешь?
Протягиваю банку, а сам
