помятую, согнутую пополам. Я таскалаеё с собой. Не выбросила. Смотрю на неё сквозь пелену слёз. Чёрный картон, золотые буквы, острые углы. Ян Соколов. Сердце колотится — громко, часто, где-то в горле. Пальцы дрожат, когда набираю номер. Один гудок. Два. Слушаю. Его голос — ровный, спокойный, ничуть не сонный. Будто он ждал. Будто знал, что я позвоню. — Это... - в горле пересыхает, слова застревают. — Это Даша. Я... Я согласна. Секунда тишины. Долгая, тягучая.
- Где ты сейчас? — В больнице. С мамой. — Домашний адрес. Называю. Голос чужой, механический. Не мой. — В шесть вечера за тобой приедет машина. Чёрный «Мерседес». Будь готова. — Хорошо. — И Даша? — Да? Пауза. Короткая, но оглушительная. — Нас будет двое. Он отключается. Тишина в трубке — мёртвая, звенящая. Сползаю по стене. Холодный кафель обжигает спину сквозь тонкую куртку. Обхватываю коленируками, прижимаю к груди. Визитка выскальзывает из пальцев, падает на пол. Золотые буквы смотрят на меня снизу вверх- насмешливо, торжествующе. Что я делаю? Что я, чёрт возьми, делаю?
3 глава
Я стою у плиты, мешаю гречку с тушёнкой, а ложка в руке чуть подрагивает — не то от усталости, не то от того, что внутри всё перевернулось. Сонька с Машкой сидят за столом, болтают, хихикают, перебивают друг друга, рассказывают, как сегодня на физре кто-то из мальчишек уронил мяч прямо на голову учительнице. Я улыбаюсь им, киваю, подкладываю добавку, хотя в горле стоит ком. Они не должны ничего почувствовать. Ни сегодня, ни завтра. Никогда. Ужин заканчивается быстро, как всегда. Я мою посуду, пока они чистят зубы и переодеваются в пижамы. Потом они приходят ко мне по очереди — сначала Машка, обнимает за шею, пахнет детским кремом и зубной пастой, шепчет «спокойной ночи, Дашенька», а потом Сонька — молча, крепко, как будто хочет забрать часть моей тяжести себе. Я глажу их по спинам, целую в макушки и закрываю дверь их комнаты. Тишина ложится на квартиру мягко, как старое одеяло. Только тогда я иду в ванную. Коробка стоит на стиральной машине — чёрная, блестящая, с аккуратной золотой лентой. Привезли днем, курьер даже не улыбнулся, просто передал и ушёл. Я сказала сёстрам, что это старая форма с работы, которую мне вернули. Они поверили, конечно — зачем им не верить? Открываю медленно, будто внутри может быть что-то живое. Платье лежит красиво сложено, словно его только что достали из дорогого бутика. Чёрный шёлк, тонкое кружево по краю, глубокий, но не пошлый вырез. Это не та синтетика, в которой я мою номера — это совсем другое. Красивое. Дорогое. Унижение, которое решили оформить как подарок. Белый фартучек с рюшами, чулки с тонкой сеточкой, подвязки, туфли на шпильке — всё в размер. Даже бельё внутри: чёрные кружевные трусики и лиф, от которого щёки горят. Я смотрю и чувствую, как в животе холодеет. Это слишком красиво. Слишком...соблазнительно. Меня мутит от того, насколько это красиво. Надеваю всё по порядку. Чулки скользят по коже медленно, как чужие пальцы. Платье обнимает тело плотно, но мягко — нигде не жмёт, нигде не топорщится. Фартук завязываю на спине, пальцы путаются в лентах. В зеркале отражаюсь не я. Какая-то другая девушка ухоженная, уверенная, та, которую можно купить. Та, которую хочется. Сверху я накидываю своё старое серое пальто. Оно пахнет домом — гречкой, детским шампунем, чуть подгоревшим тостом по утрам. Прячет всё это безобразие под собой. Надеюсь, прячет и мою совесть тоже. Машина ждёт у подъезда. Водитель молчит всю дорогу, только радио тихо играет какую-то старую попсу. Я сижу сзади, прижимаю сумочку к груди, смотрю в окно. Фонари размываются в дождевых каплях на стекле, город ощущается чужим и далёким. Мне всё время кажется, что люди на тротуарах оборачиваются и видят сквозь пальто. Видят, что я сделала. Видят, куда еду. Холл отеля встречает меня прохладой и запахом дорогих цветов. Я иду быстро, опустив голову, каблуки стучат по мрамору — звук отдаётся в висках. Лифт. Двадцать пятый этаж. Пентхаус.
Двери открываются, и меня сразу обволакивает запах — густой, тёплый, с ноткой древесных духов и лёгкого сигаретного дыма. Кто-то курил здесь недавно, и этот запах теперь висит в воздухе, как напоминание. Я делаю шаг вперёд. Ещё один. Пол холодит ступни — туфли я сняла в лифте, чтобы не греметь каблуками. В комнате приглушённый свет, панорамные окна, за которыми город мерцает тысячами огоньков, будто ничего страшного не происходит. Шаги. Ян выходит из полумрака. Чёрная рубашка, рукава закатаны, волосы чуть растрёпаны — он выглядит почти…. обычным. Почти живым. Останавливается в паре шагов от меня. Смотрит сверху вниз — медленно, внимательно, без улыбки. Привет, — говорит тихо, почти ласково. Я молчу. Горло сжимается. Он делает ещё шаг. Теперь я чувствую тепло его тела, запах кожи, смешанный с тем самымдымом и духами. Голова кружится. — Почему согласилась? — спрашивает он, и в голосе нет ни насмешки, ни осуждения. Тольколюбопытство. Настоящее. Я поднимаю глаза. Смотрю прямо. — Не надо вопросов, Ян. Пожалуйста. Никаких вопросов. Он чуть наклоняет голову, словно взвешивает мои слова. Потом кивает — коротко, почтинезаметно. Мне кажется, ты слишком одета. Я киваю. — Снимай. Пальцы находят пуговицы сами. Одна за другой. Пальто падает на пол мягким шорохом. Теперья стою перед ним в этом платье — открытая, уязвимая, красивая до тошноты. Он смотрит долго. Очень долго. Глаза скользят по кружеву, по чулкам, по тому, как ткань облегает бёдра. Я чувствую, как кровь приливает к лицу, к шее, к груди. Стыд жжёт изнутри, но под ним — что-то ещё. Тёплое. Неправильное. Запретное. Красиво, — произносит он почти шёпотом. — Очень красиво. Его рука поднимается. Пальцы касаются моей щеки — легко, осторожно. Я вздрагиваю, но неотстраняюсь. — Не бойся, Даша. Я не боюсь. Я просто... уже не знаю, кто я. Где-то в глубине номера слышится тихий щелчок зажигалки. Запах сигарет становится сильнееКай здесь. Где-то в тени. Смотрит.
Я закрываю глаза. И делаю шаг вперёд. Сама. Потому что назад пути уже нет. И, наверное, никогда не было.
4 глава
Ян. Я стою в полумраке и смотрю на неё, и мир вокруг сужается до одной точки — до Даши. Онасделала шаг вперёд. Сама. И этого достаточно, чтобы во мне всё перевернулось. Её платье — то самое, которое я выбирал так придирчиво, перебирая каталоги, пока пальцы не онемели от скроллинга. Чёрный шёлк обнимает её так, будто
