разрумянившуюся Варвару, положившую голову на его огромное плечо. — Вы извините, мне пора. Рената Геннадьевна, завтра нужна помощь с выставкой Жанны Волинской?
— Угомонись, дочка, сами все сделаем, — отмахнулась моя наставница. — У тебя вообще сейчас отпуск, вот и потрать его на себя. Да не вздумай работать, ясно? Справишься?
Старушка притворно нахмурила брови под смех и подшучивания других музейных сотрудников. На душе стало тепло, как от зажженной свечки, уютно потрескивающей фитильком в самом сердце.
— Хорошо, я постараюсь.
Забрав сумку и со всеми попрощавшись, я покинула комнату и, сделав пару шагов, остановилась. Сегодня. Сегодня все получится. Стоит поспешить домой, поздравить Лешу с его повышением, обрадовать своими успехами в музее, а затем… Наконец поговорить о том, чего я так долго ждала, пока пыталась поймать идеальный момент для нашего вечера и для моего признания. Даже не верится, что все-таки дождалась!
За своими мечтаньями совсем не заметила, как свернула в один из залов — тот самый, в котором Ник учился отличать Моне от Мане. И зачем я вдруг решила сделать ненужный крюк? А впрочем, пусть этот визит станет маленьким прощанием с прошлым: с весной, переходящей в лето; кофе, выпитым на брудершафт; странными, но такими уютными прогулками; разговорами под закатным небом и поцелуем под дождем. Воспоминание о последней встрече обожгло губы и невольно притянуло взгляд к полотну Климта, перед которым замерла неизменная поклонница австрийского художника. Полноватая дама завороженно смотрела на влюбленную пару, увековеченную на краю обрыва, и тихо плакала, время от времени промакивая платком уголки глаз.
— Вам плохо? — обеспокоенно спросила я, увидев, как посетительница сжала на груди свою синюю блузку. — Может, стоит вызвать врача?
— Нет… нет, все в порядке, спасибо, — отозвалась женщина, спешно вытерев платочком хлюпающий нос. — Просто вспомнилось…
Я внимательно посмотрела на немолодое уже лицо с застывшей на нем вымученной улыбкой и чуть нахмурилась. Из музеев Флоренции каждый месяц приходят новости о людях с синдромом Стендаля. По свидетельству зарубежных коллег, эстетические переживания посетителей порой перерастают в нервные приступы со слезами, головокружением, частым сердцебиением, а в редких случаях даже эпилептическим припадком или инфарктом. Могла ли картина настолько поразить эту даму, чтобы она испытала подобное душевное напряжение? Вполне, она выглядит очень впечатлительной.
— Когда я была в Вене… давно, почти тридцать лет прошло, — вдруг заговорила женщина, немного успокоившись и вновь взглянув на знаменитый «Поцелуй», — то познакомилась там с удивительным мужчиной. Он был старше меня, совсем не говорил по-русски, а я плохо знала немецкий, но каким-то образом мы понимали друг друга даже без слов. С вами когда-нибудь такое случалось?
Она даже не повернула головы, по-прежнему жадно рассматривая холст, будто хотела в нем раствориться, сделать шаг — и перейти в сверкающий золотом мир. Я проследила за взглядом собеседницы в тщетной попытке вычислить магическую точку, не отпускавшую ее внимания, но вскоре отвела глаза и ответила немного невпопад:
— Кажется, я понимаю, о чем вы.
— Мы были вместе чудесные девять дней, — продолжила дама, вряд ли услышав мою реплику за завесью личных воспоминаний. — Поднимались на смотровую площадку собора Святого Стефана, слушали «Травиату» в Государственной опере и гуляли по Бельведеру. Отчетливо помню, как Мартен подвел меня к этой картине и начал рассказывать ее историю. Что-то про графа, заказавшего портрет невесты, и художника, влюбившегося в девушку с медальона. Я могла разобрать только отдельные слова и все смотрела, смотрела на его губы — такие красивые, четко очерченные, идеальной формы. Смотрела и думала лишь о том, как мне хочется их поцеловать.
— Но вы не решились, — прошептала я с неподдельным сочувствием.
— Нет, не смогла… — призналась несчастная, торопливо смахнув слезы своей горечи. — И сейчас жалею об этом больше всего на свете. Молодая была, глупая, испугалась разницы в возрасте, менталитете, мировоззрении. Теперь язык выучен в совершенстве, расстояния перестали пугать, а годы дошли до той границы, когда и десяток не играет особой роли. Но ничего уже не исправить, всему свое время.
Женщина прижала платок ко рту и беззвучно всхлипнула. Раз, другой… Ее полные, покатые плечи мелко затряслись, и я безотчетно коснулась их, желая хоть как-то утешить, остановить эту болезненную дрожь, рвущуюся из прошлого.
— Позвольте сделать вам подарок, — сказала я и протянула выуженный из сумочки янтарь. — Если его поднести к лампе — вот так, повыше, — то свет становится золотистым, совсем как у Климта. Красиво, правда? Иногда даже кажется, что бабочка внутри оживает и пытается улететь. Но знаете, это ведь все иллюзия. Такая же призрачная, как несостоявшийся поцелуй.
Я мягко коснулась женской руки и опустила камушек в послушно раскрывшуюся ладонь.
— Иллюзия…
— Мне кажется, от этого она не становится хуже. По крайней мере, до тех пор, пока не заставляет нас плакать. — Я послала своей случайной собеседнице ободряющую улыбку, на которую она неловко ответила. — Положа руку на сердце, история, рассказанная вашим другом, тоже в некотором роде иллюзия, не более чем легенда. Версия, по которой художник влюбился в портрет девушки, заказанный неким графом, и изобразил себя на месте ее жениха, действительно существует. Но большинство искусствоведов считают, что Климту позировала Эмилия Луиза Фреге — его близкий друг и неизменная муза. Живая, реальная женщина из плоти и крови, понимаете? Но кто знает? Может статься, настоящей моделью послужила Адель Блох-Бауэр, чей муж заказал картину Климту, чтобы любовники поскорее надоели друг другу. Или это все же иллюстрация к мифу об Аполлоне и Дафне? Мы никогда не узнаем правду. Мотылек никогда не вылетит из янтаря. Наше прошлое никогда не изменится. Но они все — и картина, и бабочка, и воспоминания — по-прежнему прекрасны. Так стоит ли расстраиваться из-за того, чего уже не исправить?
— Наверное, вы правы. — Женщина со вздохом сжала в руке мой подарок. — Умом я это понимаю, но каждый раз, когда смотрю на картину… Каждый раз невольно представляю, как повернулась бы жизнь, если б в свое время я была чуточку смелее.
Кивнув, я не стала спрашивать, почему она решила, что скрывшийся за горизонтом лет жизненный поворот непременно привел бы к счастью. Невыбранный путь, припорошенный нашей фантазией, всегда кажется более правильным.
— Не совершайте моей ошибки, — продолжила дама, подняв на меня раскрасневшиеся глаза. — Если у вас есть дорогой человек, дайте ему знать о своих чувствах и надеждах, не скрывайте их, не откладывайте важных слов на потом. Ведь это «потом» может прийти слишком поздно.
— Я знаю. — Мой взгляд, напротив, переместился на холст, где влюбленная пара слилась в объятьях под коконом золотых одежд. — Поэтому мне очень надо
