пропадешь здесь.
- Заберу вас с братом.
- Будем ждать.
- Мне нужно успеть на автобус. Я комнату сняла через сайт. Меня ждут в большом городе.
- Едь. Все будет хорошо.
- Позвоню.
Потом взяла свою полупустую спортивную сумку, где лежали документы, немного денег, нож, телефон, смена белья и учебник по биологии. Накинула куртку.
Лили тихо подошла, поцеловала её в висок. Та даже не шевельнулась.
- Прости, мама, - прошептала она. – Но это единственный способ. Днем придет Татьяна соцработник, я написала заявление, чтобы за тобой смотрели.
Она выскользнула из дома.
Глеб приедет, найдёт записку, поймёт, что его обманули и уедет один.
***
Глеб приехал рано. Он чувствовал странное, почти юношеское возбуждение, смешанное с глубокой, смутной тревогой. Он спасал её. Выдергивал из этого болота. Это был правильный, благородный поступок, и он почти верил в это.
Его пальцы барабанили по рулю, пока он ждал у калитки.
Она выйдет вот сейчас, с тем своим старым чемоданом, с серьёзным, недетским выражением лица. И они поедут. И всё будет по-другому.
Но дверь не открывалась.
Он подождал ещё пять минут, потом вышел из машины.
Во дворе было тихо. Слишком тихо даже для этого мёртвого места.
Он толкнул калитку, вошёл. Постучал в дверь. Ни ответа, ни привета.
- Лили? - позвал он, открывая дверь без приглашения.
В кресле, как вкопанная, сидела её мать. Она смотрела на него пустыми глазами, не выражая ни удивления, ни интереса.
- Анна Ивановна, - кивнул он ей. – Лилиана дома?
Женщина медленно покачала головой.
Или это показалось?
Глеб прошёл дальше, в комнату Лили.
Комната была пуста. На кровати аккуратно заправлено одеяло. На столе лежал сложенный листок бумаги.
Ледяная волна прокатилась по его спине. Он знал. Ещё не прочитав, он уже знал, что там.
Он подошёл, взял записку. Развернул. Её аккуратный, чёткий почерк.
Глеб. Я не могу. Не сейчас. Прости. И спасибо за всё. Лили.
Сначала пришла ярость. Горячая, слепая, унизительная. Его обманули. Эта девочка, эта нищая девчонка с болот, посмела его обмануть! Он, Глеб Темнов, который предлагал ей всё на блюдечке! Он сжал записку в кулаке, комкая бумагу. Ему захотелось крушить всё в этой убогой комнате, выкрикнуть её имя так, чтобы она услышала, где бы ни пряталась.
Он развернулся, готовый ринуться на поиски, вытащить её силой из какой-нибудь щели, куда она забилась.
Но его взгляд упал на мать в дверном проёме.
Она смотрела на него тем же пустым взглядом, и в нём вдруг проступило знание. Знание всех мужчин, которые приходили и уходили, обещали и бросали. Знание, что дочерей её либо теряют, либо они уходят сами. И нет в этом ничего удивительного.
Эта тихая, безумная женщина своим молчанием обезоружила его ярость. Она стерпела. Она пережила. А он стоял здесь, скомканной запиской в руке, и чувствовал себя мальчишкой, которого только что жестоко проучила жизнь.
Ярость схлынула, оставив после себя горькую, тошнотворную пустоту.
Он разжал кулак, разгладил бумагу на ладони.
Перечитал.
Спасибо за всё.
За что?
За то, что всколыхнул её жизнь и оставил в ней ещё больше ран?
За то, что использовал её боль для своего искусства?
За одну ночь, которая для него была искуплением, а для неё чем? Ценой за возможность сказать это «нет»?
Он вдруг понял. Она не обманула его. Она дала ему то, чего он хотел: ощущение, что он может кого-то спасти, что он хороший.
А потом взяла это назад.
Потому что спасение, которое он предлагал, было фальшивкой.
Оно требовало от неё стать его вещью, его историей.
А она выбрала остаться своей собственной историей. Даже если эта история была ужасной.
Он медленно опустился на край кровати, на то самое место, где она спала. Почувствовал слабый запах её шампуня с запахом ромашки. Он закрыл глаза. Перед ним всплыл её образ в его фильме: силуэт у окна, полный тоски и несгибаемой силы. Он снял её настоящей. И она такой и осталась.
Он не стал её искать.
Что бы он сказал?
Вернись, я дам тебе больше денег? Пожалуйста, не делай этого?
Это было бы унизительно для них обоих. Она сделала свой выбор.
Глеб аккуратно сложил записку, сунул её во внутренний карман пиджака.
Потом вышел из комнаты, прошёл мимо матери, не глядя на неё, и вышел во двор.
Утренний воздух был свеж и резок.
Он сел в машину, завёл мотор.
Звук казался ему теперь слишком громким, навязчивым.
Он посмотрел на дом Смирновых в последний раз.
Покосившийся, тёмный, как склеп.
В нём остались сломленные женщины, призрак одной и тайна другой.
Он тронулся с места и медленно поехал прочь по пыльной дороге.
В зеркале заднего вида дом уменьшался, превращаясь в чёрное пятно на фоне серого неба, а потом и вовсе исчез за поворотом.
В салоне было тихо.
Кофе в термосе остыл.
Записка в кармане жгла грудь, как раскалённый уголь.
Он проиграл. Самому себе. Своей иллюзии, что можно приехать, заснять чужую боль и уехать героем. Боль осталась там. И часть его самого теперь навсегда осталась с ней, в том доме, на том болоте, в тех кадрах её гордого, непокорного профиля.
Глеб Темнов ехал по пустой дороге обратно в свою яркую, пустую жизнь. И впервые за долгое время он чувствовал себя по-настоящему живым. Потому что где-то там, в той грязи и тьме, осталось единственное настоящее, что с ним когда-либо случалось. И оно сказало ему «нет».
38
Она решила выжить. Выжить и унести эту тайну с собой. Сделать её своим личным демоном, своим двигателем. Каждый день, когда она будет открывать учебник, каждый раз, когда она возьмёт в руки скальпель, она будет помнить, против чего она воюет. Чью боль она пытается расшифровать.
А его она оставила там. В том болоте. С его демонами, с его трофеями, с его вечным страхом быть разоблачённым. Потому что она теперь знала. И он знал, что она знает. Это знание будет гнить в нём, как незаживающая рана. Он будет смотреть на неё и видеть в её глазах не страх, а холодное, безразличное знание всей его грязной, жалкой сущности. Это и будет его тюрьмой. Тюрьмой, из которой не сбежать.
На вокзале она встретила отца.
- Ты чего здесь? – спросил он, вытирая рот ладонью. В придорожном кафе он пил кофе и ел чебурек.
- Уезжаю. В город. Буду учиться на
