в упор. Прямо всматривается!
Ну и пусть. Пусть! Вдруг одумается?
Ага. Размечталась.
Иван сжимает мою талию руками.
— Ничего не стоят, говоришь?
В голове мутится от его взбешённого тона.
Я так растеряна, что не сопротивляюсь, когда он хватает меня за затылок и жадно впивается в мои губы.
А ведь Иван не соврал. На коже под мужскими пальцами всполохи вот-вот готового разгореться пожара. И нет с его стороны даже тени брезгливости. Желание ощущаю, неуёмное, искреннее. Оно перекидывается с него на меня, как пламя от дуновения ветра. И я сама уже ищу второпях его губы.
— Пап, а где швабра? — доносится из гостиной, заставляя нас одновременно охнуть и резко отстраниться. — Я клубнику собрал. Но пол ещё липнет, надо помыть.
— Иди. — Уже мягче отталкиваю от себя Ивана. — Помоги ребёнку. А я уже не маленькая, сама справлюсь.
— Так бы и съел тебя, — шепчет он сбито, обжигая мне сердце дурной совершенно улыбкой.
Он прав, внешность — это про созерцание. А притяжение живёт внутри. Непредсказуемая совершенно штука.
Есть люди, глядя на которых глаз горит. А есть такие, с кем ты сам сгораешь.
Глава 7
Иван
— Всё, пап, она купается! — почему-то шёпотом говорит Степан, прислушиваясь к звукам льющейся воды. — Теперь рассказывай. Что вы там так долго делали?
Обсуждать это с пятилетним ребёнком?
Не рано ли?
— Ничего. Абсолютно ничего. Я достал халат и полотенца. Отдал. Она глянула, сказала — подойдёт. Спасибо. И всё.
— Что всё?
— Всё, — отсекаю твёрдо. — Мы вышли. И я пошёл за шваброй, а она в душ.
— Это самый скучный рассказ о Бабе-яге! — разочарованно вздыхает сынок. — Н-да, папа. С тобой каши не сваришь...
— Иди в кровать, уже поздно, — улыбаюсь, ероша льняные волосики на макушке своего любимого чада.
Но он отстраняется, насупив светлые бровки.
— И что, ты позволишь ей так просто уйти? — бурчит недовольно. — Куда она на ночь глядя? На улице метель и холодрыга. Она к метле примёрзнет!
— Одежда высохнет, и я сам её отвезу. — Притягиваю его ближе. Непривычно видеть Степана таким серьёзным и заботливым. И даже гостеприимным, если на то пошло. — Понимаешь, неприлично предлагать женщине… э… остаться на ночь! Она может плохо обо мне подумать.
— Я понимаю. Сначала надо долго ходить на свидания. Это знают даже в младшей группе садика. Но ты не бойся. Мы что-нибудь придумаем.
Я и не боялся. Ровно до этих его слов!
— Только, пожалуйста, не нужно самодеятельности! — С самым серьёзным видом смотрю ему в глаза. А то знаю я его… Учудит что-нибудь, как пить дать! — Мы взрослые люди, всё будет тип-топ.
— Ну, не знаю… — косится он на меня с сомнением.
— Мне кажется, мы ей тоже понравились.
Степан с выразительным вздохом достаёт из кармана трофей — «выбитый» клык.
— Я бы не стал рисковать.
Он хватает свою новую книгу и сбегает с ней к камину до того, как я успеваю что-нибудь ответить.
Озадаченно приглядываю за сыном ещё какое-то время. Степан сосредоточенно листает сказки, не замечая ничего вокруг. Кажется, я развёл панику на ровном месте.
А чему удивляться? В моей ванной моется голая женщина!
Когда подобное было в последний раз? Вот именно…
Пол уже сверкает от чистоты, на мне чистый свитер, а я всё никак не усядусь от нетерпения. Я совру, если скажу, что мне совсем безразлична внешность Ягодки.
На уровне ощущений она — просто космос! Эмоции от неё сшибают голову напрочь. Я очарован её голосом, опьянён тем, как она пахнет, сведён с ума реакциями тела. Дальше — слепая зона. И мне не терпится восполнить пробел. Хочу присвоить наконец-то своей ведьме облик.
У меня нет каких-то чётких ожиданий, только любопытство.
Не видать мне покоя, пока не узнаю, что скрывается за белыми линзами.
Может, там синева вечернего неба? Или сочная зелень весенней травы? Или карие своды осеннего леса?
Без таких мелочей её образ не завершённый.
Слышно, как перестала литься вода. Уже скоро…
Счёт на минуты. От предвкушения жар приливает к лицу. Навороченная швабра с распылителем с громким стуком отлетает в угол.
В горле резко пересыхает. Иду на кухню, чтобы налить себе стакан воды.
И понимаю ведь, что объективных причин для волнения нет. Она всё равно мне не в глаз запала, а в сердце. Однако когда меня осторожно трогают за плечо, пол как будто бы, качнувшись, уходит из-под ног.
— Волнуешься? — дразнит меня Ягодка.
— Уже нет, — с удивлением отмечаю, что меня так же резко отпустило. В груди искрит от её близости.
— Ну тогда обернись... — играет улыбка в её шёпоте.
Плавный поворот тела и мы уже стоим лицом к лицу.
Первая мысль — она моложе, чем рисовало воображение. Лет двадцать пять — двадцать восемь. Светловолосая и бледная. По распаренной коже к вискам краснеет полоска, оставленная резинкой от накладного носа, и Ягодка стыдливо трёт её, стараясь спрятаться в волосах.
Я мягко отстраняю её руки в сторону.
Жадно изучаю натёртые моей щетиной губы, едва заметные веснушки, поднимаю взгляд выше.
С глазами я вообще не угадал. Они у неё серые, как гладь зимнего озера, отражающего затянутое снежными тучами бескрайнее небо. В них столько первозданного покоя...
— Я пропал.
На её щеках расцветает смущённый румянец, нежный, будто закат на снежной глади.
Невесомо целую густые ресницы, переносицу, алеющий след от резинки, горящие губы, и от этого столько тепла внутри... Бог ты мой!
— Оставайся с нами, — шепчу одурманенно, вжимаясь лбом в её прохладный лоб. — И будем мы жить долго и счастливо…
— Не слишком ли быстро всё? — смеётся тихо Ягодка, целуя меня неразборчиво и застенчиво в угол рта.
— Может, так и должно быть? Как в сказке: они увидели друг друга и влюбились с первого взгляда. По-моему, у нас получится красивая история для внуков, — хриплю, улетая с того, как счастливо и бесхитростно она распахивает свои лучистые глаза.
— Хотела же я себе богатыря, способного полюбить душу, а не только красивое лицо. Выпросила…
— Когда ещё желаниям сбываться, если не в Новый год?
Воздух вокруг нас незримо искрит и пахнет… странно. Очень странно несёт жжёным пластиком!
— Ой… Там мои вещи остались! Я не разобралась, как пользоваться машинкой.
— Степан! — Срываюсь в гостиную, уже догадываясь, откуда ветер дует.
Сынок, довольный собой, стоит у дымящего чёрным камина. В одной руке крепко зажат сборник сказок, а другой он закидывает в ворох обугленных тряпок бусы Ягодки.
Краска на мухоморах идёт пузырями. Огонь потрескивает и шипит, будто живой.
— Там… Там же веник… тулуп… весь
