силами ты сможешь только ещё более феерично навернуться! — рявкаю строго. — И ещё… Ты читала когда-нибудь про выкающую Бабу-ягу? Я — нет. Поэтому оставим политесы для простых людей.
Гостья в моих руках сжимается, льнёт так, будто упасть боится. А у меня голова кругом — то ли от нехватки воздуха, то ли от переизбытка чувств, что бурлят в крови, словно весенний паводок. Мне уже трудно понять, где заканчивается её дрожь и начинается предынфарктный стук моего сердца.
Сейчас мы настолько близко, что я даже не вдыхая, могу различить полынные нотки её необычных духов.
Ведьма лесная и пахнет тоже лесом: туманом, дикими травами, сырой древесиной, влажной землёй…
Я взял её на руки и будто бы с головой провалился в меланхоличные, зыбкие таёжные сумерки.
Набрав в грудь воздуха, сворачиваю в зал. Она по-прежнему кажется лёгкой былинкой, но тяжесть похабных фантазий вдавливает меня в пол.
Прямо морок какой-то! Иду как по трясине.
Наконец, упираюсь коленом в диван, мысленно извиняясь перед своей ношей за то, что ладони невольно задерживаются в наиболее интересных местах.
Вроде тростиночка, но есть за что подержать. И теперь любопытство не даёт мне покоя. Мой навигатор рвётся в экскурсию.
— Располагайся пока. Я что-нибудь холодное поищу.
В морозилке быстро нахожу лёд для шампанского. Ещё быстрее возвращаюсь.
Странное чувство. Смотрю, как эта ведьма в лохмотьях щербато улыбается Степану, и впервые со смерти жены ощущаю тепло к другой женщине.
Да я, похоже, конкретно одичал!
— Я сама, — опять отвергает она мою помощь.
— Сиди уж, — огрызаюсь, ревниво сжимая пакет. — Зачем ещё и ты будешь руки морозить...
Осторожно укладываю себе на колено изящную ножку в идиотских шерстяных колготках.
— Пап, ты тоже руки не морозь. Она всё равно на метле полетит, — флегматично бубнит из угла Степан, гремя конструктором.
Бросаю что-то невнятное в ответ. Ноги под ворохом потрёпанных юбок такие длинные, что меня опять прошибает мурашками.
Мысли опережают здравый смысл, и образы, один другого откровеннее, не позволяют действовать согласно ситуации.
Я ещё не забыл, как флиртовать с красивой женщиной. Но как быть с Бабой-ягой — непонятно. Чтоб и в баньке попарила, и спать уложила...
Вот это у меня заботы! Дожил, мать вашу...
— Где болит? — шепчу, усилием воли стряхивая наваждение.
— Там, — односложно и малоинформативно отвечает она.
Кивнув, с умным видом ощупываю узкую щиколотку, внимательно всматриваясь в жуткое лицо. Глаза у неё — сплошное бельмо! Но направленный, кажется, в самую душу, пристальный взгляд гипнотизирует.
— Ай! — Вдруг лягает она меня со всей дури. — Ты лечить меня будешь или калечить?
Меня от удара чуть с дивана не сшибло. Зато сразу становится ясно, куда прикладывать лёд.
— Ну вот. Первая помощь вроде оказана. Теперь можно чай на дорожку попить…
— Ой, бедная я, ой, несчастная! — перебивает меня гостья нарочито жалобным голосом. — В Новогоднюю ночь на мороз выставляют… Голодную, холодную… Ой, пропаду… ой, замёрзну… Сгину — и не вспомните… Так что давайте, соколики, устройте мне праздник! Угодите бабке — одарю вас подарками. А не справитесь — я вас обоих съем!
— Не подавишься, без зуба-то? — мне вдруг становится смешно.
— Ну-ка, поди сюда, Иванушка, — манит она меня пальцем. А когда я придвигаюсь, дёргает меня к себе за ухо. — И всё-таки, дурак! Я же просила подыграть. Уже забыл?
— Пап, чего она? — С тревогой смотрит на меня Степан.
— Застолье требует, — спешу успокоить ребёнка. — Пошли, Яга, на кухню. Я салатов мясных накупил, утку разогрею, а к ней и «компот» приличный имеется из погребов французских. Правда же здорово?
— Нет, не здорово! — возмущённо перебивает меня самозванка. — Куда я со своей больной ногой? Стол сюда принеси. И скатерть-самобранку! Да понаряднее!
— Я говорил, надо было гнать её в шею... — с укором вздыхает Степан.
Надо. Было…
Но уже поздно раньше выгонять.
Теперь я сам не отпущу.
Глава 4
Ядвига
— Степан, а ты знаешь примету: как Новый год встретишь, так его и проведёшь?
— Конечно. В прошлый раз я был непослушным. Уронил ёлку.
— И-и?.. — подначиваю мальчишку развить мысль.
— И весь год так плохо себя вёл, что поздравлять пришла Баба-яга… — Степан со вздохом поднимает на меня глаза. — А тебя за что так?
— А я вела себя хорошо, — улыбаюсь мечтательно. — И в награду встретила вас…
Он откладывает деталь от конструктора в сторону и задумчиво рассматривает отца.
— Ну да, такого есть будешь долго... Но лучше не надо, — заключает внезапно. — Я слышал, как воспитательница про него говорила: «Иван слишком жёсткий», а у тебя теперь зуба нет.
— Да что ты такое говоришь! — фыркаю, прикрывая рот рукой, чтобы не рассмеяться. — Не стану я никого есть. На самом деле я добрая.
— Как фея?
— Ага.
— А почему такая страшная? — Округляет он глаза с прямолинейностью, свойственной лишь детям.
— А я внутри красивая. Просто заколдованная.
— Как Царевна Лягушка?
— Вроде того. Только т-с-с… — Прикладываю указательный палец к губам.
— О чём шушукаетесь? — спрашивает Иван, накрывая небольшой, круглый стол бордовой скатертью.
— О том, что без ёлки всё равно как-то не празднично.
— Есть у нас ёлка, у крыльца лежит.
— Игрушек не осталось. Я на коробку торшер уронил, — виновато морщится мелкий проказник.
— Ну, допустим, игрушки я вам наколдую. — Радостно хлопаю в ладоши. — Нужен кто-то, кто поможет её нарядить!
— Не-не-не. — Мотает головой Степан, мигом сообразив в чью сторону намёк. — Я опять всё разобью, я же ребёнок!
Сочтя тему исчерпанной, «Я же ребёнок» хватает из вазы мандарин и деловито принимается очищать его от кожуры. Мол, не до вас мне.
Иван разводит руками, подтверждая, что затея гиблая. Но ель устанавливает.
Иголки блестят каплями талого снега. Комната наполняется острым запахом хвои и смолы.
Я жестом показываю, чтобы мне подали мешок, в котором по счастливой случайности лежит дешёвенький набор шаров из пенопласта. Брала для себя, а будут для Степана.
— Попробуешь поймать? — Не дожидаясь ответа, запускаю один шарик в стену.
Мальчишка зажмуривается. И, кажется, кое-кто очень виноватый сейчас снова заговорит про кривые руки...
Но игрушка отскакивает и, бодро подпрыгивая, катится ему в ноги.
— Ого, целая?.. — выдыхает он, недоверчиво поглаживая синий бархат, украшенный кружевами и бисером, как зимняя ночь снежными вихрями.
— Дарю.
— Можно развесить? — спрашивает он на выдохе, уже протягивая руки к коробке.
Я молча киваю. Пусть этот момент будет его.
Степан бережно достаёт игрушки одну за другой.
С улыбкой наблюдаю, как его плечи понемногу расслабляются. Уголки губ вздрагивают — почти улыбка. Комнату озаряет теплом, которое ни одна гирлянда не заменит. Ребёнок счастлив, разве не для этого я задержалась?
