Но добрый Дедушка Мороз обязательно постучится к нам в следующем году. Если, конечно, ты будешь хорошо себя вести.
— Это вряд ли, — бурчит сорванец, исподлобья поглядывая на мой мешок.
— Ну ты хоть постарайся, Степан, — без особой надежды уламывает его отец.
— А ещё Жанна Аркадьевна говорит, что Баба-яга ест детей. — Светлые бровки хмурятся, тон становится категоричным. — Зачем ты пустил её в дом? Отдавай мой подарок и уходи, бабка!
— Ишь ты, прыткий какой! Сначала извинись за «гоблина», — обнажаю в улыбке клыки. От моей доброжелательности мальчишку сдувает за спину родителя.
— Ну, пап!
— Надо, — подтверждает Иван.
— А что хоть за подарок? — пыхтит недовольно мелкий проказник.
Нахохлился как воробей. Щёчки пухлые, губки бантиком. Потешный такой...
— Пока секрет.
— Наверно, ерунда какая-то? — не бросает он попыток меня разговорить.
— Может, и ерунда. А может, то, о чём давно мечтаешь, — нагоняю интригу. — Будешь упрямиться, никогда не узнаешь.
— У, обложили! — насуплено, почти беззвучно шепчет мальчишка. Потом ещё раз вкрадчиво осматривает меня с головы до ног, словно я заразная, и с совершенно непередаваемым мученическим видом бурчит: — Извините. И гоблин тоже пусть не обижается. Он не такой уж страшный!
Бандит! А с виду милый, безобидный ангелочек.
— Вот видишь, Степан, ничего сложного, — пытается сгладить неловкость Иван.
— Осталась ещё одна формальность и подарок твой, — добавляю доброжелательно.
Малый озадаченно чешет затылок.
— Что ещё за ф... фАрмальность? — спрашивает с подозрением.
— Расскажи-ка бабушке Яге стишок. С выражением! — строго трясу метлой.
Я что, чем-то хуже Деда Мороза, в конце-то концов?
— Это легко! Степан, помнишь, про зайчиков? Мы с тобой недавно разучивали, — приходит на выручку сыну Иван. — Вот как-то раз, ночной порой, когда в лесу так тихо…
— Пап, можно я другой расскажу?
— Какой? — напрягается мужчина.
— Новый! — Делает невинные глаза мальчишка. — Про лошадку.
— Ну, про неё, думаю, можно, — с улыбкой кивает ему отец после небольшой паузы.
Степан делает шаг вперёд и торжественно вытягивает руки по швам. Взгляд у него такой... смышлёный не по годам, но и колючий, как крещенские морозы. Смотришь и хочется это дитя отогреть, приласкать, пригладить пшеничные, непослушные волосы…
Правда, очарование разом слетает, едва он бодро выдаёт:
— Однажды в студёную зимнюю пору лошадка примёрзла пи…
— Писец, Стёпа! Хватит! — Иван изображает фейспалм, как и я, моментально разгадав продолжение. — Откуда у тебя в голове эти глупости? Кто научил? Покажи, я его за уши оттаскаю.
— Не оттаскаешь. Тебе некогда! — копирует ребёнок сердитый тон отца. — А если бы у меня была мама, она бы меня не ругала!
Он запинается, светлые глаза начинают подозрительно блестеть.
Чёрт, я, кажется, невольно всё испортила. Откуда мне было знать?
— Ну всё, не ссорьтесь. Сегодня же ночь чудес, — с улыбкой вмешиваюсь в назревающий конфликт. — Не нужно стихов. Придумаем что-нибудь другое.
Я могу просто отдать подарок и уйти, дежурно выполнив свою работу. А могу задержаться и подарить ещё кое-что от себя. То, чего я не ощутила здесь, как ни старалась: уют и тепло настоящего праздника.
— Что придумаем? — выпячивает нижнюю губу маленький хулиган.
— Мне нужно сначала посоветоваться с твоим папой.
Хозяйничать в чужом доме даже для Бабы-яги перебор...
— Пойдёмте. Заодно руки помоете с улицы.
Иван помогает мне снять тулуп и уводит вглубь дома, запирает за нами на защёлку дверь ванной, включает воду...
— Простите, ради бога, за эту сцену. — Сжимает он переносицу пальцами, приваливаясь плечом к стене из тёмного кафеля. — Сам виноват, конечно. Сначала избаловал пацана, потом сам же психанул... Заказал Бабу-ягу в наказание. А гордость не позволила отменить заказ. Я же кремень, своих решений не меняю! — цедит с иронией к себе.
— Я всё понимаю. Малыш скучает по матери.
— Он её не помнит даже. Степану в принципе не хватает женской ласки.
— Я заметила, — аккуратно подвожу его к своей маленькой просьбе. — Вы можете мне подыграть?
— В чём именно?
Не знаю, но соглашайся! — стучит в моей дурной голове, что вечно не даёт покоя ни ногам, ни заднице.
Мы встречаемся глазами, его равнодушные, я бы даже сказала — не понимающие, зачем он это со мной, посторонней, безобразной старухой, вообще обсуждает.
И мне необъяснимо хочется смыть свой камуфляж, предстать перед ним собой настоящей, чтобы лёд в дымно-серых, безучастных глазах взорвался восторгом.
— Пока не знаю. Просто доверьтесь мне. Даю гарантию, итог вам понравится. — Интимно накрываю рукой его бицепс...
Честное слово, это не я! Это рефлексы.
А вот Иван не спешит отвечать мне взаимностью.
Но ведь и не шарахается?
— Из уст Бабы-яги это звучит сомнительно, — растерянный смешок проходится пёрышком по моей коже. Под толстым слоем уродского грима я рдею...
Безумие. Наверно резинка от накладного носа передавила мне мозг, иначе не знаю, зачем я устроила себе этот ненужный челлендж. Пришла, подарила подарок, ушла. В мире столько несчастных детей! Каждого пропускать через сердце?
А строить глазки его отцу? Это же вовсе клиника. Да на мне прикид антисекс! Я сломаю человеку психику!
Надо бежать. Вот прямо сейчас. Пока он осоловело переваривает мою попытку флирта.
Из ванной я выскакиваю, как ошпаренная.
Шерстяные колготки скользят по ламинату. Взмахнув руками, с воплем лечу вперёд — прямо на утаскивающего мой мешок мальчугана.
— А-а-ай! Пусти меня! Ведьма старая! — вопит он подо мной громче пожарной сирены.
Капец!
Незабываемый устроила ребёнку «праздник»...
Глава 3
Иван
— Папа, Яга хотела меня съесть! Но я ей зуб выбил! — тараторит Степан, гордо демонстрируя трофей. — Только я не понял… — Приглядывается внимательнее к пластиковому клыку. — Он что, ненастоящий?!
Ей-богу, сын так «нападению» не возмущался, как этому открытию.
Веру в сказочных героев надо экстренно спасать!
Но не успеваю я и рта раскрыть, как рядом со Степаном раздаётся слабый стон:
— Бабушка старенькая, зубы вставные!
— Да уж, стоматологи в Тридевятом сказочно халтурят, — прыскаю, пытаясь сохранить серьёзный вид.
— А как же ты детей ешь? — щурится Степан, дотошно изучая клык.
— В печи запекаю, — бурчит Яга, потирая щиколотку. — Ох, моя нога!
В жалобном голосе звенят настоящие слёзы, и мой внутренний джентльмен спешит подать ей руку.
Её пальцы на ощупь — подтаявший снег! Прохладные, нежные, идеально ложатся в ладонь… Отпускать не хочется, а задерживать прикосновение неприлично, поэтому резко подхватываю пострадавшую на руки.
Лёгкая, как пушинка!
Кто под лохмотьями: женщина или девушка — на слух не понять. Смотрю на неё — вздрагиваю. А слышу — пульс подскакивает! Никак эти два образа в мозгу не совпадают.
— Что вы делаете? — Начинает она вырываться с неожиданным жаром. — Всё нормально, это наверняка растяжение, ничего серьёзного. Я сама могу...
— Боюсь, своими
