и любовь была неизлечимой.
Что-то я сегодня неразговорчивая совсем. Позвала тебя поужинать и сижу, жду. Мои макароны чертовски холодные. Твои тоже. Кажется, ты сказал, что тебе нужно дописать одно предложение.
Прости… нервы ни к черту. Анализы плохие. Должно быть, поэтому я сегодня такая.
Пойду прилягу, а ты разогрей себе ужин, мой аппетит все равно снижается с каждым днем.
25.08
Август заканчивается.
Ты заметил?
Помнишь, я попросила закончить книгу к концу сентября? Я не понимаю, почему попросила об этом сроке… Не помню, почему именно сентябрь. Почему не август? Ты бы уже был рядом. Грел мои холодные ладони и ступни. Ты не представляешь, как мне чертовски холодно. Я скупила все теплые носки. А мама подарила мне домашние сапожки, но я вдруг лирично подумала, что, может, холод идет изнутри? Из моего сердца, а? Как думаешь, Андрей?
Вчера был тяжелый день. Снова говорили о химиотерапии. И я вновь отказалась.
Мама говорит, что если бы ты обо всем узнал сразу, то смог бы меня уговорить на то, чтобы я была подольше с вами всеми… Не знаю, права ли она. Но мне почему-то грустно от этих мыслей. И голова еще болит.
Порой мне кажется, что у меня внутри живет шуруповерт. И включается он по запрограммированному графику. Это так больно…
Поставив точку в очередном предложении, я поворачиваю голову к окну и смотрю в него.
— Вот и сентябрь почти наступил, — невесело улыбаюсь. — Последний в моей жизни август… и лето вместе с ним.
Ощущаю, как на кожу руки, что все еще держит ручку, падает капля и, не растекаясь, остается там. Прозрачная, отражает чуть посеревшую кожу моего тела.
За первой падает еще одна, и еще…
Чувствую, как бьется сердце, как секунды безвозвратно испаряются и уходят в небытие. Однажды и я вот так уйду. Не однажды… а скоро.
В этот момент осознания скоротечности жизни входит Андрей с улыбкой и говорит о том, что ему осталось написать примерно сто тысяч знаков и начать редактуру текста, но замирает и смотрит на меня так, будто видит впервые.
— Вик… Что с тобой? Ты какая-то серая вся и… похудела?
Он даже не шевелится, словно уже знает, что я отвечу. А я хочу ответить. Потому что больше не могу справляться в одиночку со всем. Мне нужен мой муж…
— Я умираю, зай, — отвечаю ему извинительным тоном.
— Чего? — явно не веря в мои слова, переспрашивает.
— Мои головные боли — они… Это опухоль.
Мне хочется встать, но тело настолько слабым ощущается, что я даже не предпринимаю попыток это сделать.
— А… Как это у…
Его глаза наполняются слезами, и он, наконец, делает шаг в мою сторону, а потом фактически бежит ко мне.
— Ты что такое говоришь, Вика, — встает на колени перед креслом и зарывается в мои не расчесанные волосы пальцами. — Что ты говоришь, — злясь, переспрашивает, а сам плачет.
— Прости…
— Ты не можешь… Ты чего? Ну ты чего? — упирается в мой лоб своим и весь трясется.
— Андрей… — хочу что-то добавить, но он резко встает, оставляя меня сидеть на месте.
Суетливо принимается дергать себя за волосы и бросать взгляды, полные боли.
— Почему не сказала? Вика… Почему…
Пожимаю плечами, лишенная дара речи.
Я практически ощущаю все его боль своим сердцем.
— Как ты могла, Вик? Как ты могла так со мной? Зачем?
— А что бы изменила правда? — устало спрашиваю его, видя, как тяжело даются слова нам обоим.
— Я не… не знаю… — смотрит потерянно.
— Вот именно. Правда не изменила бы совершенно ничего. Совершенно ничего…
— Ничего? — снова приближается ко мне и опускается на уровень глаз. — Я же все лето только и писал… Пока ты…
На этот раз я вцепляюсь в его волосы и тяну на себя.
— Я не хотела, чтобы ты упустил свою идею и шанс стать тем, кем хочешь стать. Это для меня время кончается, но не для тебя…
— Как ты могла такое подумать обо мне, Виорика, — почти кричит мне в лицо, а потом крепко обнимает.
Глава 7
17.09
Оказывается, мама была права. Я согласилась на лечение, которое мне подходило, ведь время было упущено очень сильно. И все же… Ты нашел эти самые слова.
Откуда? Ты не читал мне поэмы о любви. Ты не искал слова в справочнике или на форуме. Ты был собой. Ты смотрел, я помню… и вот я уже в больнице, соглашаюсь на все.
Порой мне кажется, что ты умеешь говорить с моей душой напрямую.
Боже, это такие глупые слова и мысли.
Возможно, ты улыбаешься прямо сейчас, потому что я точно… даже смеюсь.
Прямо сейчас, ты гладишь мои ступни, смотря что-то в ноутбуке, потому что я настояла на том, чтобы ты работал, а я пишу свои мысли в блокнот.
Даже не знаю, почему продолжаю это делать. Почему-то мне понравилось писать. Только рука устает ужасно, ведь я большую часть времени лежу.
И знаешь, Андрей, ты такой красивый.
Господи, какой же ты великолепный. Я не могу тобой налюбоваться, не могу насмотреться, чтобы насытиться.
Я такая дурная или от обезболивающего такой эффект. Все же не аспирин принимаю, а… забыла название их. Почему меня это волнует вообще?
— И что значит твой взгляд? — он поворачивается ко мне, и я тут же закрываю свой блокнот.
— Любовь?
— А меня отправила за ноутбук, — обвиняет. — Я хочу в него заглянуть.
— У тебя будет такая возможность, но… позже, — не произношу те самые слова, потому что мы смирились со всем.
Я помню, как было тяжело первые дни.
Мы с Андреем сплелись и почти не отпускали друг друга.
И не только секс был. Мы просто не могли расстаться, словно эти секунды упадут на пол и разобьются, а за ними другие…
Мы не могли…
Родители выдохнули, потому что теперь был снят запрет на разговоры с Андреем.
А потом мы решили, что это время мы обязаны провести с улыбками на лицах. Чтобы он помнил меня прежней, чтобы… я забыла о том, что смерть ходит со мной рядом и ждет своего часа.
Я показала ей средний палец и улыбнулась. Это была мысль мужа, а не моя, но мне понравилось.
Сентябрь закончился, и наступил октябрь. Холодало на глазах.
Блокнот исписывался мной все больше. Теперь это становилось привычкой. Порой я просила маму записать мою мысль. Потому что именно она передаст его Андрею, после…
Стихи в голову больше не
