Диана Фурсова
Развод с драконом-тираном. Хозяйка проклятого поместья
Глава 1 — Приговор на балу
Музыка не оборвалась — оборвалось что-то в груди.
Вера почувствовала это ещё у порога: будто зал, залитый золотом свечей, не впускал её, а принимал как приговорённую. Две створки двери распахнулись, и на неё разом обрушились сотни взглядов — любопытных, хищных, снисходительных, жалостливых. Самые неприятные были не те, что жалели. Самые неприятные — те, что уже всё «знали».
Лакей объявил её имя слишком громко. Или ей так показалось.
— Герцогиня Арден, — прозвучало, и слово «герцогиня» отозвалось фальшивой нотой.
Она сделала шаг. Второй. Третий.
Шёлк её платья шуршал, как лист бумаги, на котором сейчас напишут окончательный приговор. Она держала спину ровно, подбородок — чуть выше обычного, потому что если опустить его хоть на сантиметр, кто-нибудь обязательно решит, что она уже сломалась.
«Не здесь», — приказала себе Вера. «Не при них».
Слева под высокими окнами стояли дамы, похожие на букет холодных цветов: драгоценности, улыбки, веера. Справа — мужчины в мундирах и парадных камзолах, некоторые с серебряными чешуйками на воротниках — знак службы в драконьем войске. У дальней стены, на помосте, сиял стол Совета Чешуи: тёмное дерево, резьба в виде переплетённых крыльев, над ним — герб Империи.
И в центре всего этого — он.
Рэйгар Арден стоял у трона, немного в стороне, чтобы казаться не подданным и не хозяином, а чем-то третьим: силой. Высокий, широкоплечий, слишком спокойный. Его чёрные волосы были собраны лентой, на пальцах — перстни с камнями цвета угля. На груди — цепь с гербом дома Пепельных Крыльев.
Вера знала каждый его жест. Когда он опирался на трость — значит, терпел чужую глупость. Когда держал руки сцепленными за спиной — значит, контролировал ярость. Когда смотрел прямо — значит, решал убивать или миловать.
Сейчас он смотрел не прямо.
Он смотрел куда-то сквозь зал. Сквозь музыку. Сквозь неё.
И не встретился с её взглядом.
Вера подошла ближе, шаги считая так, будто шла по канату над пропастью. Она ожидала… чего угодно. Скандала. Упрёка. Приказа вернуться в их покои и молчать. Даже холодного: «Позже». Но она не ожидала этой тишины вокруг себя — тишины, которую люди умеют создавать только из сплетен.
— Она всё-таки пришла, — прошептала кто-то за веером.
— Смелая. Или глупая, — ответила другая.
— Герцог сегодня объявит…
— Тише.
Слова вязли, как сироп. Вера слышала каждое — и делала вид, что не слышит ни одного.
Она остановилась в нескольких шагах от помоста. По правилам двора — на расстоянии уважения. По правилам мужа и жены — слишком далеко. По правилам врагов — слишком близко.
Рэйгар поднял руку.
Музыка стихла мгновенно, будто музыкантов ударили по пальцам невидимой линейкой. Даже смех затих. Даже дыхание.
— Леди и лорды, — голос Рэйгара был ровным, без дрожи, без привычной насмешки. — Совет Чешуи просил тишины. Сегодня мы завершаем вопрос, который слишком долго отравлял дом Арден.
Слова упали на пол, как нож.
Вера почувствовала, как в животе холодно. Но лицо её не изменилось.
— Герцог, — произнесла она, и голос прозвучал удивительно спокойно. — Если речь обо мне, то, возможно, стоит…
Он не дал ей договорить.
— Стоит, — кивнул Рэйгар. Его взгляд скользнул по ней так, будто она была не человеком, а строкой в отчёте. — Именно поэтому ты здесь.
«Ты». Ни «Вера». Ни «моя». Ни «герцогиня».
Только «ты».
На помост поднялся канцлер — сухой мужчина с чернильными пальцами и глазами, которые не задерживались на лицах. Он развернул свиток, и печать на нём блеснула красным.
— По требованию Совета Чешуи и в присутствии свидетелей, — начал канцлер, — рассматривается дело о несоответствии герцогини Арден обязанностям дома Пепельных Крыльев…
Вера сделала вдох. Медленный. Контролируемый.
«Вот оно».
— …о неспособности дать наследника, — продолжал канцлер, — о нарушении клятвы супружеской верности…
В зале кто-то тихо ахнул — не от шока, а от удовольствия.
Вера улыбнулась — узко, остро.
— Нарушении? — переспросила она громче, чем позволял этикет.
Канцлер не поднял глаз.
— Имеются свидетельства, — сухо ответил он. — Слуги. Письма.
— Письма? — Вера сделала шаг вперёд. — Прекрасно. Тогда покажите письма.
Шёпот вокруг взметнулся, как стая птиц.
— Герцогиня, — вмешалась жрица печатей, сидевшая за столом Совета. Её голос был мягким, но от него по коже пробежали мурашки. — Здесь не место для истерик.
— А где место для правды? — Вера повернула голову к ней. — В коридоре? В постели? Или в том самом «прекрасном месте», где удобно душить слова?
Жрица едва заметно улыбнулась — как улыбаются, когда видят чужую кровь и знают, что она ещё польётся.
— Ты забываешься.
— Нет, — Вера посмотрела на Рэйгара. — Я как раз начинаю вспоминать.
Он наконец поднял взгляд.
На долю секунды — всего на долю — Вера увидела в его глазах то, что не видели другие. Не злость. Не презрение. Усталость. Такая, будто он уже пережил этот момент много раз — и каждый раз умирал по кусочку.
И тут же — снова лёд.
— Ты хочешь правды? — спросил Рэйгар негромко, но так, что зал слушал каждую букву. — Хорошо. Правда в том, что дом Арден не может позволить себе слабость.
— Слабость — это я? — Вера не повысила голос. Не дала ему удовольствия.
— Слабость — это пустая колыбель, — ответил он. — Слабость — это слухи. Слабость — это сомнения в моей крови.
— В твоей крови сомневаются из-за меня? — Вера усмехнулась. — Как удобно.
— Ты пришла спорить? — его губы дрогнули, но не в улыбке. — Или ты пришла принять то, что неизбежно?
Вера почувствовала, как пальцы на руках онемели. Она спрятала их в складках юбки, сжала ткань так, что костяшки заболели.
— Неизбежно? — повторила она. — Значит, ты уже всё решил.
— Решил не я один, — холодно сказал Рэйгар и кивнул на Совет.
Селестина Вельор сидела чуть правее жрицы печатей — там, где обычно не сидят те, кто «не имеет отношения». Свет свечей делал её волосы почти белыми, а улыбку — почти невинной.
Вера встретилась с ней взглядом — и всё стало проще.
Селестина слегка наклонила голову. Почти вежливо. Почти сочувственно.
И очень, очень уверенно.
«Ты», — поняла Вера. «Это ты устроила. Или ты — часть этого».
— Есть ли у обвиняемой последнее слово? — спросил канцлер.
Слова «обвиняемой» ударили сильнее, чем «развод».
Вера медленно вдохнула, почувствовала запахи зала: вино, духи, горячий воск, металл. И ещё — едва уловимый запах дыма. Драконьего.
