больше не чувствую его здесь. Ветерок обдувает меня, и через минуту я моргаю, видя его далеко впереди, пока он не исчезает между деревьями.
Потеря покоя происходит мгновенно. Я остаюсь один. У меня есть правда о том, что произошло, и это самая страшная правда, с которой мне когда-либо приходилось сталкиваться.
Я сжимаю в руках полумесяц, смотрю на него, и тут меня осеняет.
Не плачь, не плачь, не плачь.
Прикусив нижнюю губу, я зажмуриваю глаза.
Не плачь, не плачь, не плачь.
Я не плачу.
Глава 44
Я возвращаюсь в казарму, оцепенев от ужаса: все это кажется мне сном или кошмаром, от которого я никак не могу очнуться. Это похоже на то, как умер мой отец. Моя мать и братья плакали, все, кроме меня и Идриса. Мы смотрели друг на друга, пока я держала свою руку, кровь, так много крови, что я даже не могла видеть свою кожу.
Остановившись у покоев Лоркана, я уставилась на дверь. Мне все равно, поздно ли уже, спит ли он, мне нужно знать.
Я врываюсь внутрь без стука. Бра на стенах освещают половину его комнаты, и в первые несколько секунд я чувствую… ничего. Лоркан лениво выходит из ванной, с его груди стекают капельки воды, а медные волосы кажутся почти каштановыми от влаги.
Увидев меня, он останавливается и, нахмурив брови, смотрит то на дверь, то на меня. В этот момент мое сердце разрывается на части. Я медленно опускаю глаза к шраму на его груди, пока он произносит мое имя, но я концентрируюсь на этом шраме.
Он говорил, что это Дарий его сделал. Копье, пронзившее его насквозь. Идрис тоже пустил стрелу, попав в тварь точно в то место, где у Лоркана шрам.
"Откуда у тебя этот шрам?" Я не могу спросить об этом тише, чем сейчас, так как смотрю на него, и его хмурый взгляд становится еще глубже.
"Откуда у тебя этот шрам, Лоркан?" повторяю я, на этот раз мой голос тверд, это уже даже не вопрос, а обвинение.
Он смотрит на меня так долго, что становится слишком тихо, но каждое слово, сказанное генералом, звучит в моей голове громко и четко. Когда его глаза снова оказываются на моем лице, выражение его лица становится растерянным, но его молчание говорит мне обо всем.
Я вспыхиваю.
С моих губ срывается крик, я бросаюсь на него с кулаками наперевес, но он сжимает мое запястье и поворачивает меня так, что я оказываюсь спиной к его лицу: "Нара", — произносит он гортанное предупреждение: "Не надо".
"Ты мне солгал", — говорю я. Меня пронзает боль, я вырываюсь и с криком бросаюсь к нему: "Ты убил моего отца, и все же ты стоишь здесь, с самого начала зная, что ты сделал".
Он опускает взгляд, и я вспоминаю наш вчерашний разговор, каждую минуту, потраченную на то, чтобы сказать, как подло было с моей стороны лгать ему, когда он поступил еще хуже. Гораздо хуже.
"Почему?" Мой голос предательски срывается на трескучий шепот: "Почему ты заинтересовался мной, когда знал, кто я? Когда ты знал, что ты сделал с моей семьей".
Его взгляд не отрывается от земли, он боится посмотреть на меня: "Я не хотел".
Мои руки сжимают полумесяц так крепко; мне все равно, что он прорезает кожу и кости.
"Но когда я увидел тебя в тот день в твоей деревне, — он вдыхает, закрывая глаза: "От тебя исходила аура, которая заставила меня почувствовать себя довольным. Ты слишком сильно меня заинтриговала, чтобы я мог просто оставить тебя".
Заинтриговала.
Это слово, это проклятое слово превращается в яд, как только он его произносит.
И, словно набравшись смелости, он обращает свой взгляд на меня, в котором смешиваются мрачность и боль: "Я просто хотел быть рядом с тобой, чтобы всегда чувствовать это, но каждый раз, когда я смотрел на твою руку, я не мог этого вынести, потому что вспоминал, как легко ты возненавидишь меня, если узнаешь, что я сделал".
Я качаю головой, не переставая говорить: "Нет. В этом есть разница. Ты надеялся, что я никогда не узнаю, ты хотел меня в свои худшие моменты и замышлял заполучить Дария, не сказав мне ни слова, как акт мелкой мести. Возможно, он убил твоего отца, но ты убил и моего". Сердце заколотилось во все стороны, но я хочу только одного — забыть. Вернуться в те времена, когда я ничего не знала и у меня были только мои братья: "Ты трус и лицемер, Лоркан".
Эти два слова обрушиваются на него как удар. Горло сжимается, он сглатывает и говорит: "У меня не было выбора с твоим отцом. Иногда мои порывы бывают импульсивными, и я обращаюсь, единственный, кто сохранил мне рассудок, — это генерал, я в долгу перед ним".
"Значит, когда он приказал тебе убить моего отца, ты согласился?"
"Мне было всего семнадцать. Я не знал, что делаю…"
"А Адриэль? Ты знал, что делал тогда? Знал ли ты, что делаешь, превращая всех этих людей в то, чем ты являешься? Ты знал, что это ты напал на меня той ночью в лесу?"
"Тебе не должны были причинить вреда", — говорит он тихо и опустошенно, словно это поможет мне думать по-другому.
Мои глаза начинают слезиться, и я прижимаюсь к щеке, сдерживая слезы. Лоркан тянется ко мне, и я качаю головой, отступая назад. Его рука сжимается в кулак, и он опускает ее, прежде чем вздохнуть.
"Нара, пожалуйста", — говорит он: "Я слишком сильно люблю тебя, чтобы это все испортило".
Любовь, смешное слово, которое не имеет никакой ценности, когда кто-то говорит его, чтобы спасти себя.
Я смеюсь над ним.
Я ругаюсь на него.
Я почти рассыпаюсь перед ним.
"Ты не любишь меня". Я качаю головой, потому что, может быть, в самом начале я и могла считать это любовью. Но сейчас? Отточенные кинжалы колют и колют мое наивное сердце: "Ты использовал меня", — говорю я, осознавая это, и слова эхом проносятся мимо моих губ: "Как и все остальные".
"Это неправда". В его тоне звучит решимость: "Все это время я пытался защитить тебя, но когда я узнал, что ты помогаешь перевертышу, мне стало больно…"
"Ранило?" повторяю я с таким неверием: "Ты узнал, что я знаю о Дариусе больше, чем большинство людей, ты ждал, когда он появится, а потом все спланировал: ты,
