раздаётся голос ярла Брона.
Отец тоже удивляется такому выпаду, но заинтересованно смотрит на мужчину. Ведь по сути все аскадцы — его дети, и когда он хочет, он может их послушать.
— Говори, — даёт позволение.
— Всё, что сказала ведьма Мирана… — говорит Брон, затем запинается. — Ой… ваша дочь Мирэль — правда, — поправляется мужчина и делает глубокий поклон.
Он говорит, не вставая с колена, проявляя глубочайшее уважение, но при этом не отводит взгляда — и в этом есть сила.
— Наши руки стёсаны не как у воинов и покрылись волдырями от пыли в горе, — продолжает он и показывает ладони.
Один смотрит и кивает одному из своих волков.
Тот скалится и бежит к Брону. Мужчина напрягается, но не смеет шевелиться, понимая, что это воля самого Одина. Волк подходит вплотную, обнюхивает ладони, которые он всё ещё держит открытыми, задерживается на мгновение… и фыркает, возвращаясь к хозяину.
Он смотрит пронзительно в глаза Одину, и тот всё понимает без слов.
Разворачивается к Хеле. Хмурит брови.
— Ты разочаровала меня, Хела, — грозно говорит он. — Мало того, что посмела привести своих воинов в мой мир…
Он ударяет посохом о землю.
И прямо от него по земле идёт трещина, расползаясь в стороны, словно сама земля не выдерживает его гнева. Воины Хелы, явно окаменевшие под воздействием магии отца, проваливаются в разлом, исчезая в темноте.
— Но отец… — возмущённо пытается возразить Хела.
— Я ещё не закончил, — обрывает её попытку возмущаться Один. — Ты переместилась в мир, в который я не дозволял перемещаться, и забрала туда моих детей, — на последнем слове он делает акцент. — Храбрые воины Аскадии должны погибать в сражениях и перемещаться в Вальхаллу, как я и пожелал. А вместо этого ты обрекаешь их на такую участь?
Отец вроде бы спрашивает, но на самом деле ему не нужен ответ. Он зол. Он рассержен, потому что у его верных детей забрали высшую цель — попасть в Вальхаллу.
И это для него не просто нарушение — это оскорбление.
— Но… — всё же пытается оправдаться Хела, уже не так уверенно.
— Я больше ничего не хочу слышать, — отрезает жёстко Один. — Ты вернёшься в свой мир, и я запрещаю тебе оттуда уходить до моего особого приказа!
Я вижу, как Хела сжимает пальцы на посохе, как в её глазах вспыхивает упрямство и ярость. Она хочет ещё что-то сказать, возразить, бросить вызов… но отец вновь ударяет посохом по земле.
И новая трещина, ещё глубже и шире, расходится по земле — прямо к ней.
— Я сама, — гордо, с холодной сдержанностью произносит она, бросив на меня последний ледяной взгляд, полный обещаний, которые ещё не сказаны вслух.
Хела уходит. Разлом за ней медленно закрывается, будто ничего и не было, но напряжение остаётся висеть в воздухе. И наступает тишина.
— Ты готова вернуться домой, Мирэль? — спрашивает он, но смотрит уже не только на меня… а на моих мужчин. — Храбрые воины? — добавляет будто невзначай, но в этом «невзначай» слишком много смысла.
— Да, храбрые, — сразу отвечаю, понимая, что сейчас решится наша судьба.
Сердце стучит так, что, кажется, его слышат все. Мужчины осмеливаются поднять взгляд на Одина.
— Оборотни… — хмыкает он и переводит взгляд на меня.
Но на мгновение отец смотрит будто сквозь меня, а не на меня.
Видит глубже. Видит всё.
— Уже успели взять в жёны… — не спрашивает, а констатирует очевидное. — Ты хочешь с ними остаться?
А вот это уже вопрос. Настоящий. И у меня сердце заходится в бешеном ритме, будто сейчас вырвется из груди.
— Хочу, отец, — отвечаю искренне, не отводя взгляда, даже не пытаясь смягчить слова.
— Мерзаль, подойди, — строго произносит отец, но на меня уже смотрит с лёгкой улыбкой на губах.
— Да, о великий Один, — сразу подбегает Мерзаль и преданно смотрит отцу в глаза, даже хвостом не дёргая — редкость для него.
— Чтобы взгляда не спускал с Мирэль и с… — он не договаривает, но Мерзаль всё понимает.
— Конечно, — сразу же заверяет, склоняя морду, и в голосе нет ни тени шутки.
— Дочка… — отец обнимает меня, и его рука ложится на плечи уверенно, крепко, как раньше.
Он взмахивает другой рукой — и я сразу чувствую, как пространство вокруг нас будто отсекается. Нас не слышат. Мы будто вдвоём.
— Ты же понимаешь, что рано или поздно тебе придётся вернуться? — тихо говорит он уже не как бог… а как отец.
— Да, понимаю, — отвечаю, обняв его в ответ, уткнувшись в его плечо.
Он гладит меня по волосам, медленно, как в детстве, и в этом жесте столько тепла, что на секунду хочется забыть обо всём.
— Тогда погуляй ещё… пока твои мужчины будут жить свой век, — шепчет он.
И в этих словах нет жестокости. Только правда.
— Но я же могу поискать способ продлить их век? — спрашиваю, заглядывая ему в глаза, уже упрямо, не отступая.
Потому что иначе… я не смогу.
— Можешь, конечно, — с лёгкой улыбкой отвечает он. — Если твои оборотни будут этого заслуживать.
Он отходит на шаг, и вороны тут же слетаются к нему, описывая круги над головой, а волки мягко, почти бесшумно садятся у его ног, будто всё это время только и ждали команды.
— А как же мой жених? — спрашиваю, вдруг вспомнив про него.
— Хм… — потирает бороду отец, задумчиво прищурившись. — Пусть пока погуляет. А если что — я ему подберу другую невесту.
Я невольно усмехаюсь, чувствуя, как напряжение немного отпускает.
— Спасибо, — благодарю его и склоняю голову.
Один уходит так же резко, как и появился, словно его и не было. Только тишина, повисшая над полем, и лёгкое ощущение силы в воздухе напоминают, что всё это произошло на самом деле.
Теперь мы стоим в почти полной тишине, и только шумное дыхание воинов разрывает её.
Я поворачиваюсь к ним и громко говорю:
— Хела больше вас не побеспокоит, и вы можете возвращаться к себе домой.
— Ура! — сразу подрываясь на ноги, кричат обычные воины, и в их голосах слышится облегчение, почти неверие.
А вот ярлы подходят к нам — сдержанно, но уже без той напряжённости,
