горлу.
Он был жив. Его каким-то образом вынесли, спрятали здесь. Он приполз сам? Или кто-то помог? И этот клык на столе… его клык? Знак? Трофей?
Не было времени на вопросы. Я осторожно, как хрусталь, перенесла его на диван, подстелив полотенца. Побежала за аптечкой. Чем лечить ожог от магии или межпространственного правосудия? Перекисью и пантенолом? Это было безумием. Но я действовала на автомате: очистила рану, нанесла крем, попыталась напоить его водой с ложки. Он не приходил в себя, только иногда вздрагивал и издавал тихий, болезненный писк.
Я сидела рядом на полу, положив голову на край дивана рядом с его лапой, и гладила его уцелевшее ухо.
— Всё хорошо, — шептала я, сама не веря своим словам. — Ты дома. Я здесь. Никто тебя не тронет.
Он был найден. Но он был сломан. И его возвращение было не триумфом, а тяжёлым, мучительным отступлением. Война только начиналась, и первая серьёзная потеря была на нашей стороне. Теперь моей задачей было не просто защищать логово, а выходить своего монстра. И надеяться, что у него хватит сил рассказать, с чем нам предстоит столкнуться.
Зализывание ран
Первые сутки были самыми страшными. Гриша не приходил в себя. Его дыхание оставалось поверхностным, а шерсть, обычно такая пушистая и живая, казалась безжизненной, как старая шкура. Я не отходила от дивана. Спала урывками, сидя на полу, положив голову рядом с ним, чтобы чувствовать тепло его бока и слышать каждый прерывистый вдох.
Я звонила Анне, сказала, что сильно отравилась (что было недалеко от правды, учитывая моё состояние). Она, конечно, посочувствовала и сказала не беспокоиться. Работа подождёт.
На второй день я попыталась влить ему в пасть немного куриного бульона через шприц без иглы. Он подавился, кашлянул, и его веки дрогнули. Сердце у меня упало, а потом забилось с бешеной силой. Его глаза открылись. На секунду. В них не было осознанности, только смутная, дикая боль и ужас. Он не узнал меня. Потом снова погрузился в забытье, но уже не так глубоко.
Это был прогресс.
Я продолжала свои нелепые попытки лечения: мазала «магический» ожог обычным заживляющим кремом, меняла повязки, протирала его шерсть влажной тряпочкой, говоря с ним без умолку. Рассказывала о том, как прогнала инспектора. Про антикафе. Про погоду за окном. Голос, казалось, его успокаивал. Его дыхание становилось ровнее, когда я говорила.
На третий день вечером он наконец пришёл в себя. По-настоящему.
Я как раз меняла ему повязку, когда под моими пальцами его мышцы напряглись. Я замерла. Медленно, с трудом, он повернул голову. Его янтарные глаза нашли мои. Они были потускневшими, полными страдания, но в них горел слабый, знакомый огонёк.
— А… лиса? — его голос был хриплым шёпотом, будто его горло протёрли наждаком.
Слёзы брызнули у меня из глаз сами собой. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, только сжала его лапу.
— Ты… рассолом? — он с трудом прошептал, и в уголке его глаза, казалось, мелькнула слабая искорка.
Я рассмеялась сквозь слёзы.
— Да. И книгой по кулинарии. Твоей любимой, прости. Он слабо дернул ухом, что, видимо, было попыткой улыбки.
— Молодец… — он закрыл глаза, будто даже этот короткий разговор отнял у него все силы. — Они… они… — Не сейчас, — строго сказала я, поправляя под ним подушку. — Сначала надо окрепнуть. Всё расскажешь потом.
Он был послушным пациентом. Пился бульоном, потом жидкой овсянкой. Спал почти постоянно, но теперь это был здоровый, восстанавливающий сон. Я заметила, что по ночам, когда ему, видимо, было больно, из темноты доносилось тихое, едва слышное мурлыканье. Он убаюкивал сам себя.
Через неделю он уже мог сидеть. Он сидел, закутанный в моё старое одеяло, на диване, и смотрел на разруху в спальне с таким виноватым видом, что мне хотелось его обнять.
— Это не ты, — сказала я, садясь рядом. — Это твой «коллега» постарался.
Он тяжело вздохнул.
— Это был Борьщ, — прохрипел он. — Инспектор по соблюдению протокола. Самый… усердный. — И самый вонючий, — добавила я.
Гриша фыркнул, и тут же схватился за бок, поморщившись.
— Не смейся, ещё швы разойдутся, — прикрикнула я, но уже улыбаясь. — Что они с тобой сделали? — спросила я, когда он выглядел достаточно крепким.
Он помолчал, глядя в окно.
— Допрашивали. Пытались стереть память о тебе. «Очистить от заразы контакта». — Он поёжился. — Не вышло. Ты… слишком ярко пахнешь. Не физически. Душой. Твои следы во мне… они не стирались. Это их взбесило. Потом был суд. Старейшины… они слушали меня. Про аренду. Про пирожки. — Он посмотрел на меня. — Они не поняли. Для них это — ересь. Слабость. Нарушение естественного порядка. Монстр должен пугать. Точка. — И что же? — я боялась услышать ответ.
— Они вынесли приговор. Изгнание. Полное. Из нашего мира. Я должен был быть стёрт из всех слоёв, превращён в немую тень, блуждающую в межмирье. — Он говорил ровно, но его лапа дрожала. — Но… началась процедура, и тут… пришло известие, что инспектор на месте атакован и изгнан. Это… такого не бывает. Человек, побеждающий монстра? Это вызвало сбой в ритуале. Ослабило связь. Кто-то… кто-то из своих, кто, видимо, не совсем со Старейшинами согласен… выбросил меня на порог. Как мусор. Но живым.
Он замолчал. История была рассказана. Цена была ужасна. Он был изгнанником. Изгоем среди изгоев.
— Значит, ты теперь совсем мой, — сказала я тихо, беря его лапу в свои руки. — Без вариантов. Полный пакет «всё включено».
Он посмотрел на меня, и в его потускневших глазах появилось что-то новое. Не благодарность. Не боль. Глубокую, тихую преданность, смешанную с отчаянием.
— Я принёс тебе только беды. Ты лишилась крова, тебе угрожают… из-за меня. — Зато я приобрела самого лучшего в мире монстра-кондитера, уборщика и телохранителя, — парировала я. — И, кажется, я только что начала войну с целой Палатой Теней ради тебя. Так что, считай, мы квиты.
Он снова попытался улыбнуться, и на этот раз получилось лучше.
Выздоровление шло медленно. Он учился ходить заново, его левая передняя лапа плохо слушалась. Но он пытался. И по вечерам, когда я возвращалась с работы, на плите уже грелся чайник, а на столе лежала идеально сложенная в стопку… не пирожков, нет. Ещё не время. Но уже идеально нарезанный хлеб
