у феи.
В доме царила густая, бархатная тишина, нарушаемая лишь размеренным стрекотом ночных цикад за окном и едва слышным, ровным дыханием Хлои из соседней комнаты. Лунный свет, пробиваясь сквозь занавески, отбрасывал на пол причудливые узоры, в которых мне мерещились очертания её профиля. Я сидел на своём матрасе, обхватив колени руками, и безуспешно пытался прогнать прочь навязчивые мысли, что кружились в голове, словно роя разъярённых пчёл. Сон бежал от меня, как от чумы, оставляя наедине с тягостными размышлениями.
— Ты чего ворочаешься? — тихо, почти шёпотом, раздался голос Алика из темноты. Он лежал на своём матрасе в паре метров от меня, и по напряжённой тишине, что предшествовала вопросу, я понял — он тоже не спал, заточённый в те же самые мысли.
Я тяжело вздохнул, потирая лицо ладонями, словно пытаясь стереть с него усталость и смятение.
— Зря мы так. Дрались сегодня, я имею в виду. — Голос мой прозвучал хрипло. — Может, этот Лукас… её судьба. Её оборотень. Может, мы своим присутствием тут всё только портим. Ломаем то, что должно было сложиться само собой.
— Может быть, — после недолгой, раздумчивой паузы ответил Алик. Его голос был ровным, но где-то в глубине, в самых низких его нотах, слышалась какая-то напряжённая, сдерживаемая нота. — Но если это правда так, если он и впрямь её… предназначение, то они сами помирятся. Рано или поздно. Ничего от нас здесь не зависит.
— А я не хочу, чтобы они мирились, — с внезапной, жгучей горечью вырвалось у меня, и слова понеслись сами, сметая все барьеры благоразумия. — Не хочу, чтобы он к ней прикасался. Не хочу, чтобы она смотрела на него этими своими сияющими глазами. Не хочу делить этот город, этот воздух, эти воспоминания с его присутствием!
— Ты уж определись, Мэтт, — сухо, почти без эмоций парировал Алик. — То ты ратуешь за её счастливую судьбу с оборотнем, то сам готов растерзать этого оборотня за один лишь взгляд в её сторону.
— Алик, ну это же неправда, и ты это прекрасно понимаешь! — я не сдержался и резко сел, вглядываясь в его смутный силуэт в темноте, пытаясь разглядеть выражение его лица. — Ну не может она нравиться и тебе тоже! Не может! Скажи, что ты делаешь это просто назло мне? Признай, что ты просто дразнишься, как в старые дни в Академии, когда мы соревновались из-за каждой ерунды!
— Ты прикалываешься? — его голос прозвучал резко, и он тоже поднялся на локте. В полумраке я видел, как напряглись его плечи. — Ты-то тут при чём? Ты думаешь, я виноват в том, что происходит? Они тут все, чёрт возьми, красивые, эти феи! Я с первого дня это заметил. Но её аромат… — он замолчал, словно споткнувшись о собственное невольное признание, и в тишине повисло это недоговорённое слово, полное смысла.
— Да, — прошептал я почти мечтательно, закрывая глаза и снова ощущая этот пьянящий, сладкий шлейф, что преследовал меня весь день. — Запах мёда, полевых цветов и… чего-то ещё. Словно сама весна, первый гром и надежда.
И тут, как удар молнии, до меня дошло. Ледяная волна прокатилась по спине, сжимая горло и заставляя сердце бешено колотиться в груди.
— Нет, — выдохнул я, и моё собственное сердце будто остановилось, повинуясь этому осознанию. — Алик… нет. Твою мать, нет! Этого не может быть!
— Мэтт, — его голос стал тихим, очень размеренным и смертельно серьёзным. — Ты что, серьёзно? Ты тоже… чувствуешь это? Не просто симпатию, а… ЭТО?
Мы уставились друг на друга через темноту. Глаза уже привыкли к полумраку, и я видел в его широко раскрытых глазах то же самое леденящее осознание, то же самое немое, животное отчаяние, что бушевало и во мне.
— Так не бывает, — с трудом выдавил я, чувствуя, как огромный, тугой комок подкатывает к горлу, мешая дышать. — Она не может быть… нашей истинной. Одной на двоих. Это бред! Этого не может быть! Наше нутро не может так подвести!
— Если это и правда так, — прошипел Алик, и в его голосе зазвучал сдавленный, беспомощный гнев, — если это не ошибка, не галлюцинация… то это полный капец. Катастрофа. Хуже, чем падение «Шмеля». В миллион раз хуже.
— И что мы будем делать? — с горькой, безнадёжной усмешкой спросил я, разводя руками в темноте. — Как там язвительно сказал Лукас? Делить её по дням? Ты по чётным, я по нечётным? А в феврале будем кидать жребий?
— Нет, — отрезал Алик, и его голос прозвучал твёрдо, как закалённая сталь, в которой не осталось и капли сомнений. — Я не буду ни с кем делиться. Ни с тобой, ни с кем бы то ни было в этой вселенной. Я не могу.
— Тогда что ты предлагаешь? — спросил я, чувствуя, как та же самая дикая, первобытная решимость закипает и во мне, сжимая кулаки. — Дуэль? Бой до последнего стоящего? Чтобы один ушёл, а второй… получил право быть с ней?
Он помолчал, и в гробовой тишине комнаты слышалось лишь наше прерывистое, тяжёлое дыхание — два раненых зверя, загнанных в один угол.
— Нет, — наконец сказал он, и в его голосе не было ни злости, ни вызова, только бесконечная, леденящая усталость. — Пусть выберет сама. Только она. Её слово будет последним. И мы оба… мы оба подчинимся.
Я замер, переваривая его слова. Это было одновременно и самое честное, и самое мучительное, самое невыносимое из всех возможных решений.
— Пусть, — тихо, почти беззвучно согласился я, снова откидываясь на подушку и уставившись в потолок, в темноту, где уже не было ответов. — Пусть выбирает.
И в звенящей тишине комнаты, под аккомпанемент чужого сна за стеной, это прозвучало как смертный приговор, который нам обоим предстояло выслушать.
Глава 13
Хлоя
Было странное, но… удивительно правильное чувство. Если бы мне месяц назад сказали, что я впущу в свой дом двух незнакомых мужчин с разбитого корабля, я бы пришла в ужас и рассмеялась в лицо такому предсказанию. А теперь? Теперь они спали в моей гостиной, и на душе было непривычно спокойно и… целостно. Хотя их было двое. Я видела, как они вчера дрались с Лукасом — яростно, отчаянно, будто я была хрупкой безделушкой, которую
