мне спасибо говори — отцу, — сказала она, и я улыбнулась, жалея, что не могу. Но тяжёлый вес его жезлов на плече делал его удивительно близким.
— Петра, подумай о тесте навыков прядильщика, — сказала Даррелл, а я уже пятилась в холл, шагая с пятки на носок. — У тебя есть всё, чтобы работать с тенью. Если не хочешь сидеть в луме, можешь преподавать. Я точно знаю, что доктор Браун взял бы тебя в ученики. Ты даже могла бы уйти в искусства, если захочешь.
Последние слова она произнесла с болью, и я улыбнулась.
— Спасибо, но нет, — сказала я. — Ты меня не заманишь торчать здесь целыми днями.
Даррелл набрала воздух, чтобы возразить, но потом выдохнула. Бусины тихо звякнули, когда она закрыла дверь. Глухой щелчок замка оказался неожиданно успокаивающим.
На середине лестницы у меня звякнул телефон, и я улыбнулась, чувствуя новый баланс.
Я? Прядильщик? — подумала я, представляя, каково это — иметь лодстоун и уметь удерживать свет, как маги. Не было ни одного чистильщика, который бы не знал теорию, кто бы не практиковался ночами, отчаянно пытаясь прорваться дальше. Мы все начинали с одних и тех же учебников, с одного и того же потенциала. И только когда становилось ясно, что мы не можем сломать свет, нас тихо переводили на другой путь обучения.
Да, уметь колдовать и оставить позади косые взгляды и шёпот за спиной самодовольных магов было бы здорово. Но стоило мне вспомнить, как тень шипела у самых мыслей, меня передёрнуло. Раз за разом — жить с этим?
Никогда.
Глава 4
Мой городской велосипед оказался на удивление лёгким — я без труда затащила его по одному пролёту лестницы и аккуратно вписалась в повороты, не задевая стены. Широкий общий коридор был тихим, и тиканье колеса звучало громко на фоне приглушённого телевизора и разговоров соседей, пока я катила велосипед по пёстрому кафельному полу.
У стены под криво раскрашенными табличками с надписями «парковка» стояли поцарапанные детские самокаты, и я улыбнулась, проходя мимо, под звуки ссоры детей. Когда-нибудь я хотела семью, но прямо сейчас мысль о детях пугала сильнее, чем схватка с десятком теней, имея при себе только жезлы.
Моя квартира была в самом конце коридора — просторная, явно не по моим доходам, если бы не одно «но»: она раньше принадлежала моему отцу. Мне досталась ипотека, и именно поэтому я ухватилась за идею, когда Эшли предложила въехать. Деньги были кстати, но дружба — важнее.
Тихий щелчок открывающейся за спиной двери привлёк моё внимание, и я обернулась на приятно-мужское:
— Привет, Петра.
Это был Лев, и я улыбнулась, затормозив и окинув взглядом невысокого, узкоплечего мужчину в беговых шортах и футболке, входящего в холл.
— Привет. У тебя сегодня выходной? — спросила я.
Он кивнул.
— Да. Извини, что отвлекаю, но мне снова пришла твоя почта.
— Серьёзно? — Я протянула руку, и он тут же вложил в неё письмо.
Льву было немного за тридцать, и его голубые глаза, тёмные волосы, подтянутый живот и чувственные губы делали его идеальным лицом хоть для дешёвого одеколона, хоть для военной агитки. Он снял квартиру напротив всего через пару недель после того, как к нам въехала Эшли, и его мгновенный интерес к ней был бы раздражающим, если бы не одно «но»: сколько бы времени Лев ни проводил у меня дома, становилось всё очевиднее, что сколько бы он ни смешил Эшли и сколько бы раз ни звал её в кино или на ужин, она всё равно собиралась держать его на «дружеском диване».
При всей своей общительности Лев мало говорил о себе, и только на прошлой неделе я узнала, что он сразу после школы ушёл в обычные войска — получить подготовку, необходимую, чтобы стать маршалом в судебной системе магов. Четыре года службы и командировка за границу спустя он решил, что правоохранительные органы — не для него, и ушёл, унеся с собой разве что машину да кучу историй.
Эти четыре года, когда ему приходилось скрывать свои способности от государства, вероятно, и сделали его таким уверенным и подтянутым — в странном контрасте с чрезмерно длинными волосами и однодневной щетиной на узковатом подбородке. Хотя его уволили с ближайшей авиабазы больше двух лет назад, он явно оценил климат Аризоны и так никуда и не уехал, довольствуясь ночной работой в отеле.
Сегодня он сменил свои обычные шлёпки на беговые кроссовки, а джинсы и лёгкую рубашку — на светоотражающий спандекс, «вкусный костюм», как сказала бы Эшли. Солнце уже почти село, и я решила, что он собирается на пробежку. В одном ухе поблёскивала бриллиантовая серьга — его лодстоун, без сомнений. Вторую, парную, он подарил Эшли где-то в прошлом году. Я ни разу не видела, чтобы она её носила, и мне было его жаль. Он всегда старался.
На затылке у него торчал вихор, а лёгкая обсидиановая дымка на плече подсказала мне, что на нём осел дросс. На Леве почти всегда было одно-два таких пятна. Взъерошенные волосы были меньшей из проблем, и плечи у меня поникли, когда он протянул письмо — не просто вскрытое, а явно набитое хрустящими стодолларовыми купюрами. Отлично. Теперь придётся это объяснять.
— Я бы просто засунул его в твой ящик, но случайно открыл, — сказал он, уши у него покраснели. — Не хотел, чтобы ты подумала, будто это почтальон. Эм… прости. — Он замялся. — Ты в лотерею выиграла?
— Нет. — Раздражённая, я сунула письмо в карман, чтобы разобраться с ним позже. — Это мой дядя, — соврала я, чувствуя, как мне становится тепло. — Он всё ещё думает, что я бедствующая студентка. Я сказала, что у меня всё нормально, но он продолжает присылать деньги.
Всё это было неправдой. Херм Иварос не был моим дядей. Этот человек был слизью, а деньги — очередным взносом в его бесконечные выплаты по вине за то, что он был причастен к смерти моего отца. Эшли я сказала, что деньги от «дяди Джона», когда она случайно вскрыла одно из писем вскоре после переезда, и ложь пустила корни, как это обычно и бывает. Я понятия не имела, где он живёт, но судя по штемпелю местного почтового отделения, где-то неподалёку.
— Круто, — сказал Лев и задержался, явно не спеша уходить. — Прости, правда. Я не понял, что письмо не мне, пока не вскрыл его. Мне вообще никто никогда не присылает деньги. — Он криво усмехнулся. — Ну, кроме бабушки. И то — пять баксов на тринадцатилетие.
— Ты…
