каждого синяка, каждого жестокого приказа. Она пыталась согреться, пыталась растопить лед. В поисках тепла совершала опасные, рискованные поступки, ныряла в темные переулки с незнакомыми мужчинами, держала руки над огнем – на долю секунды дольше, чем нужно. Но ничто не помогало, и после очередной любовной неудачи, после очередного ожога ей снова было холодно, ей становилось хуже, чем прежде.
Холод находил Ахейю всегда и везде. Он нашел ее, когда она поскользнулась на полу, залитом кровью матери, когда лежала, оцепенев, и ей казалось, что тело рассыплется на куски, если она осмелится пошевелиться. Он нашел ее, когда она билась о стенку стеклянной клетки, в которую Офион посадил ее в качестве наказания, когда руки были покрыты синяками после бесполезной борьбы. Он нашел ее, когда она заколола Яонниса.
Мысли о том дне были хуже всего, они преследовали Ахейю постоянно. Именно в тот день холод окутал ее, словно плащ, и стиснул ее тело в своих безжалостных объятиях; когда она пыталась вспомнить, что произошло, у нее не получалось. Ахейя ничего не помнила после церемонии в комнатах Офиона. Дальше был какой-то туман. Она не знала, откуда в руке взялся нож, как ей удалось справиться с мускулистым, сильным мужчиной, не помнила, как вонзила нож ему в грудь.
Когда Ахейя подумала об убийстве, у нее задрожали руки, но она попыталась успокоиться, черпая утешение в тишине. Впервые за долгое время не нужно было бежать, прислушиваться к шагам преследователей, озираться, и непривычная тишина давила на нее. Напряжение спало, и Ахейя ощутила неимоверную усталость; казалось, тело превратилось в желе, и она откинула голову назад, коснулась затылком двери. Она всегда была настороже, никогда не расслаблялась полностью; жизнь в Келосеросе хорошо подготовила ее к бегству через Лирию. Раньше Ахейя напрягала слух, чтобы заранее услышать шаги Офиона в коридоре, а в диких землях ежеминутно ожидала услышать шаги охотников, стук копыт, лай собак. Она старалась избегать ликанов, волков, которые носили личину смертных существ, и хелренов, которые питались кровью. Обходила стороной существ, которые жили в темной чаще; ей множество раз удалось спастись от верной смерти – только для того, чтобы в конце пути бежать навстречу гибели.
Ахейя снова вздохнула, уставившись в потолок, отделанный грубым камнем, потом ее взгляд наткнулся на огромную кровать, стоявшую в центре комнаты, – простой матрас на черной деревянной раме. Здесь не было разноцветных звездочек, в высокие окна комнаты проникал только слабый свет городских огней. Кроме кровати здесь был небольшой письменный стол, задвинутый в угол, и старый платяной шкаф; стены были такими же, как и во всем крыле, – бежевыми, шероховатыми. В окнах виднелось темно-синее небо, и Ахейя некоторое время наблюдала за галактиками, вращавшимися среди звезд. Это зрелище завораживало.
Она ожидала увидеть совсем другое. То же самое относилось к обитателям Алхиры. Нефилимы оказались почти цивилизованными, хотя ей внушали обратное.
Ахейя подумала, что Ариок тоже не такой, каким она его себе представляла. Говорили, что он хладнокровно убил родного отца, чтобы занять его место. Ариок доставлял Офиону немало проблем с тех пор, как пришел к власти; Ахейя уловила это из разговоров, подслушанных под дверями во время ночных совещаний, но больше она практически ничего не знала об альшайтане. Не знала ничего о его семье, о его намерениях, знала только то, что отдала ему душу в обмен на… слишком короткое время в безопасности. Ахейя понимала, что должна была назвать свои условия до того, как он забрал ее душу, но она так устала, была так напугана, почти сдалась… Она не могла ясно мыслить, и что-то заставляло ее умолять об убежище, о любом убежище.
Семь дней – это было ничто. Ничто. И внутренний голос не преминул напомнить о том, что она поступила очень глупо и проявила непростительную слабость и недальновидность.
Ахейя поднялась с пола; пошатываясь, приблизилась к окну и устроилась на одной из подушек, которые были разбросаны рядом. Пока она пыталась отдышаться, взгляд скользил по пейзажу. Радужная река, которую она видела из окна коридора, заканчивалась – точнее, обрушивалась вниз с высокого уступа куда-то во мрак; над водопадом висело облако мелких брызг, которые мешали рассмотреть то, что находилось внизу.
Водопад напомнил ей об одном красивом месте в Келосеросе, воспоминания о котором Офион не успел отравить: об озерах, прятавшихся среди белых деревьев леса Каллэй.
Говорили, что эти озера с белой водой, в которой отражались деревья и небо, создала сама Тейя. Вода вспыхивала, если солнечные лучи падали на нее под определенным углом. Местность вокруг безмятежных водоемов была насыщена энергией, о чем знали очень немногие; эта божественная энергия могла избавить от тревоги, замедлить сердцебиение, восстановить дыхание. Андромеда много раз приводила туда свою дочь, еще с тех пор, когда Ахейя была маленькой девочкой, советовала ей прикоснуться к воде, если было холодно или грустно, говорила, что это место всегда будет их тайным убежищем, что бы ни происходило вокруг них.
Ахейя приходила к озеру даже после смерти матери, много часов проводила сидя на земле, привалившись спиной к стволу дерева, болтая ногами в прохладной воде и читая книги. Она предпочитала находиться здесь в одиночестве, но иногда брала с собой Кэла. Он поддерживал ее, если она нарушала правила Офиона и осмеливалась ослушаться его приказов, уверял ее в том, что она сильная и сможет выдержать гнев отчима, когда вернется домой.
Приятные воспоминания об озере уступили место мрачным. Ахейя снова очутилась в своей спальне: Кэл пытается оторвать ее от тела Яонниса, в руке у нее зажат окровавленный нож, она слышит собственный безумный хохот. Если бы не Кэл, она, наверное, никогда не покинула бы Келосерос.
Вернувшись в реальность и размышляя о своем положении, Ахейя обхватила руками колени и позволила себе поддаться отчаянию на минуту – всего на минуту. Она знала, рано или поздно придется собраться с силами и смело встретить то, что ждет за пределами этой комнаты, но тьма, которая была ее частью, подавляла, угнетала, нашептывала ей в ухо зловещие слова, говорила, что своим побегом она подписала Кэлу смертный приговор.
Слезы падали на руки, сердце болезненно сжималось в груди. Она подумала об Ариоке, о символе ее души у него на предплечье. Ей стало нехорошо, по телу побежали мурашки, когда она вспомнила прикосновение его рук, вспомнила, как он пробовал на вкус ее язык, ее губы, как он ухмылялся, глядя на ее страдания. Ахейя повторяла себе, что он мерзкий, отвратительный садист, пыталась цепляться за гнев, но ничто не помогало: стало жарко, голова закружилась. Она тряхнула головой, как будто это могло избавить от
