чтобы вы умирали, — сказала я.
Я не знала, откуда взялись эти слова. Они вырвались сами, без моего разрешения, и я не могла остановить их. Я не могла забрать их обратно.
Он смотрел на меня, и я видела, как его лицо меняется — удивление, боль, надежда. Я видела, как его пальцы сжимаются в кулак, как он сдерживает себя, чтобы не шагнуть ко мне.
— Я не умру, — сказал он.
— Вы не знаете этого.
— Знаю, — сказал он. — Я должен вернуться. Я должен тебя кое о чём спросить.
— О чём?
— Я спрошу, когда вернусь, — сказал он.
Я смотрела на него, и внутри меня что-то дрожало. Я видела его глаза — жёлтые, как расплавленное золото, они горели в полумраке, и я не могла отвести от них взгляд. В них была та же боль, которую я видела у могилы. Та же тоска. Та же пустота.
— Я хочу знать, — сказала я, — что вы хотели спросить у меня.
Он покачал головой, и я заметила, что его рука на мгновение приподнялась, будто хотела коснуться моего лица. Но он не сделал этого. Он опустил руку, сжал её в кулак и словно заставил себя отступить.
— Не сейчас, — сказал он. — Я не могу сейчас.
— Почему?
— Потому что если я скажу, что хочу сказать, — я не смогу пойти на войну. А я должен.
Я смотрела на него, и внутри меня всё сжималось.
— Вы должены вернуться, — сказала я.
— Я вернусь.
— Обещайте мне.
— Обещаю.
Я развернулась и ушла, не оглядываясь. Я чувствовала его взгляд на своей спине — он впивался в кожу, оставляя следы. Я шла по коридору, и каждый шаг давался с трудом, будто я шла по вязкой, тягучей грязи.
Я остановилась у окна, когда он перестал видеть меня, и посмотрела на свои руки. На них был пепел. Золотой. Горячий. Он горел на моей коже, обжигал ладони, и я чувствовала, как он пульсирует в такт моему сердцу. Я сжала пальцы в кулак, и он остался на моей коже.
Я не стряхнула его.
* * *
Эван
Я стоял у двери и смотрел в темноту, где она скрылась. Внутри меня всё дрожало — я чувствовал это каждой клеткой, каждой частицей драконьей крови, которая текла в моих венах. Она пришла ко мне. Она сказала, что не хочет, чтобы я умирал. Она сказала, что я должен вернуться.
Я провёл рукой по стене, туда, где она стояла. Камень был холодным, но там, где она касалась его плечом, он казался чуть теплее. Я хотел верить, что это не просто совпадение. Я хотел верить, что она — та, кого я искал. Что она вернулась. Что она не умерла.
Я вспоминал её глаза. Голубые. Когда она смотрела на меня, в этом взгляде было что-то такое, от чего у меня перехватывало дыхание. Это были не просто глаза служанки. В них была боль. Глубокая, древняя боль, которую нельзя притвориться. Я видел такую боль только у тех, кто потерял всё. И в этом она была похожа на Сафиру.
Я не знал, что она чувствует. Я не знал, простит ли она меня когда-нибудь. Но я знал, что она пришла ко мне. Я знал, что она не хочет, чтобы я умирал. И я знал, что завтра я пойду на войну, чтобы вернуться к ней.
Я сжал кулаки и смотрел в темноту. Завтра будет война. Завтра я буду сражаться. Завтра я могу умереть.
Но я знал, что должен вернуться. Потому что она здесь. Потому что она ждала меня. Потому что она сказала, что не хочет, чтобы я умирал.
Я закрыл дверь и прислонился к ней спиной. В груди клокотало что-то горячее, тёплое, чему я не мог дать имя.
Я должен был вернуться.
Глава 10
Я стояла у его двери и не могла пошевелиться.
Свеча, которую я держала в руке, дрожала, и её пламя отбрасывало на каменный пол длинные, колеблющиеся тени. Я слышала своё дыхание — оно было рваным, тяжёлым, как у человека, который бежал, но не мог убежать. Я не знала, сколько прошло времени с тех пор, как я ушла от окна. Минуты. Часы. Всё смешалось в один густой, вязкий ком, который застрял где-то в груди и не давал дышать.
Я подняла руку, чтобы постучать, но замерла. Я не знала, что скажу. Я не знала, зачем я здесь. Я знала только, что не могу уйти. Что если я уйду сейчас, я никогда не прощу себя за это. Что завтра он может умереть, и я не сказала ему самого главного.
Я постучала.
Тишина. Потом шаги — тяжёлые, медленные. Дверь открылась, и он стоял на пороге. Без камзола, в белой рубашке, волосы влажные — он мылся, смывая с себя дорожную пыль. Увидев меня, он замер. Я видела, как его глаза расширились, как он смотрит на меня, и в этом взгляде было столько боли и надежды, что у меня перехватило дыхание.
— Ты, — сказал он.
— Можно войти? — спросила я.
Он отступил, и я вошла.
* * *
В его покоях было темно. Только одна свеча горела на столе, и её пламя дрожало, отбрасывая на стены длинные, колеблющиеся тени. Я остановилась у двери, не зная, куда идти дальше. Он прошёл к столу и сел, не глядя на меня.
— Закрой дверь, — сказал он.
Я закрыла.
Я стояла у двери, прижавшись спиной к холодному дереву, и смотрела на него. Он сидел за столом, и я видела, как дрожат его руки, сжимающие край стола. Я видела, как его пальцы напряжены, как он пытается успокоиться, но не может.
— Садись, — сказал он.
Я подошла к столу и села напротив него. Я смотрела на его руки, которые лежали на столе, и я видела шрамы — старые, белые, они пересекали пальцы, ладони, и я не знала, откуда они взялись. Я видела, как его пальцы сжимались и разжимались, и я чувствовала, как внутри меня поднимается что-то горячее, тёмное.
— Зачем ты пришла? — спросил он, не глядя на меня.
— Я не знаю, — сказала я.
— Ты пришла не просто так.
Я молчала. Я смотрела на него, и внутри меня всё дрожало. Я хотела сказать, что я боялась за него. Я хотела сказать, что я не хотела, чтобы он умирал. Я хотела сказать, что я ненавидела себя за то, что чувствую.
— Я хочу знать, — сказала я. — Почему ты
