Чату — капитана «Шамрай», что так безрассудно отстаивал меня перед наглым хвостатым гадом из КОРР.
Ильхом… он ведь тогда тоже спас меня, забрав к себе на «Араку». А после стал мои первым мужем. Мой суровый адмирал учился у меня искренности, самостоятельности, а я у него — новой жизни.
Эрик, что терпеливо пояснял мне каждое слово и нашу «сделку» — исследования взамен на помощь. Сейчас я уверена, что Эрик помог бы мне просто так, без условий. Этот кхарец странный, но невероятно добрый. И он тот, кто подарил мне голос. Я не забуду.
Потом был новый виток: Елимас, подстроенная авария, Сар… Саратеш с его раненой душой и гениальными руками. Суд. Разбитое сердце, которое потом залатали вдвоём — он и Ильхом. Я обрела не просто мужей. Я обрела семью. Союз.
Я трижды вышла замуж. Завела блог, который стал оружием. И влюбилась в женатого мужчину. В его холодный ум и горящий взгляд. В нашу невозможную, запретную, отравляющую связь. Энор Новски — моя боль. И даже это, даже эта боль сейчас была частью моего пути. Частью меня.
Я прошла долгий, извилистый путь. И да, мне помогали. Но помощь не пришла, если бы я сдалась в тот первый день на «Шамрае». Если бы опустила руки после суда. Если бы испугалась системы.
Нельзя помочь тому, кто не хочет помощи.
А я хотела.
Хотела тогда. Хочу сейчас!
Слёзы текли по моим щекам не от страха, а от ярости. Яркой, очищающей ярости! Я выжила не для того, чтобы сгнить в этом склепе. Я выстояла не для того, чтобы мои мужья нашли два окоченевших трупа. Я полюбила всех их, по-разному, безумно — не для того, чтобы оставить их с пустотой внутри.
Во мне росло что-то сильное, непоколебимое. То самое, что помогало мне вставать после каждого падения. То, что заставляло улыбаться в камеру, когда внутри всё кричало от тоски по дому. То, что шло наперекор всему — правилам, системам, приличиям.
— Я не согласна! — рёв вырвался не из горла, а из самой глубины души. Он прозвучал так громко, что эхо ударилось о стены.
Энор вздрогнул и вскочил, его уставшее лицо исказилось недоумением и тревогой. Он потянулся ко мне, вероятно, чтобы прижать, утихомирить, убаюкать перед концом.
— Юля… — его голос был полон той самой смиренной покорности, которую я теперь ненавидела. — Они ищут. Гросс, Алотар… Тан влиятелен, он не будет сидеть…
— Замолчи! — я рявкнула так, что он отшатнулся. Слёзы ещё текли, но я вытерла их краем вонючего одеяла. Мне не нужна была его жалость, мне не нужны были объятия обречённого.
Я отступила, кутаясь в одеяло, и смотрела на него. На Энора Новски. Медиамагната. Хищника. Акулу бизнеса. Человека, который держал в страхе целые корпорации.
— Ты — Энор Новски! — выкрикнула я, и каждое слово било, как молот. — И ты что, сдаёшься? Сидишь и ждёшь, когда твоя супруга-психопатка решит, как тебя убить?
— Я не сдаюсь, — голос Энора понизился, в нём прорывалась ответная злость. Хорошо, пусть злится. Злость лучше отчаяния.
— Тогда думай! — я заорала и зашагала из угла в угол. Шаталась, цепляясь за стены. Комната плыла, в глазах стояли тёмные пятна. Но если я сейчас лягу, я не встану. Холод высасывал последние силы. Голод сводил желудок. Но было что-то сильнее.
Жажда.
Жажда жить.
Она вспыхнула во мне, как сухой хворост. Не надежда на спасение извне, не вера в чудо.
Ярость. Животная, неприкрытая ярость того, кого загнали в угол. Я прошла слишком долгий путь, слишком много потеряла и обрела, чтобы позволить этой сумасшедшей суке в костюме отнять у меня всё.
Я была опасна, как загнанный зверь. Как мать, защищающая своё дитя (о, да, я помнила, что, возможно, не одна!). Как женщина, у которой есть ради чего возвращаться.
— Нам надо осмотреть всё! — мои глаза, наверное, горели в полумраке. Я сбросила с себя одеяло. Холод ударил по голой коже, заставив вздрогнуть.
— Что ты придумала? — Энор выпрямился. В его позе, в взгляде промелькнула тень того самого, прежнего Новски — расчётливого, холодного, действующего.
Я посмотрела на него, на стены нашей железной могилы, на тяжёлую дверь.
— Бороться, — сказала я просто. И в этом слове не было пафоса. Была простая, железная констатация факта, как «есть», «пить», «дышать».
Мы умрём, возможно.
Но не сегодня и не так, как задумала она.
Мы будем бороться до последнего вздоха, до последней возможности.
Глава 112
Саратеш Алотар
Сутки, каждый час из которых проживался как отдельная пытка…
Сотни минут пустоты в эфире, тишины в трекерах, ледяного молчания там, где должен был биться живой, непоседливый пульс её энергии.
Они испарились — Юля и Новски. Словно космос, всегда такой безразличный, наконец открыл пасть и проглотил именно то, что было мне дороже всего. Следов не осталось.
Я держался. Цеплялся за упрямство, как утопающий за соломинку. В глубине души, под слоями паники и ярости, жила нелепая, иррациональная уверенность: мы найдём. Найдём её живую. Найдём и больше никогда не отпустим. Посадим под домашний арест, обвешаем трекерами, поставим охрану из дроидов.
Моя Ю… Не просто жена. Лучик света, пробивший толщу льда, в который я сам себя заключил. Она свалилась на меня неожиданно, болезненно, сокрушительно, как метеорит. И изменила всё! Благодаря Ю, её прикосновениям, её смеху, её взглядам, полным не жалости, а желания, я забывал, что я урод с механической рукой. Забывал, что я отшельник, бастард, странный изобретатель, которого все терпят из-за отцовской крови и безумной гениальности. В её объятиях я был просто мужчиной. А Ю — моей женщиной.
Думать, что с Ю что-то случилось… это было все равно, что добровольно остановить собственное сердце.
И если я ещё держался на этой тонкой нити веры и упрямства, то Гросс… Гросс уже сорвался в пропасть.
Смотреть на побратима было страшно. Гросс двигался, отдавал приказы, говорил с Тарималем и бойцами «Пепла», но это был не Ильхом Гросс. Это был призрак, одержимый одной идеей. Его движения были резки, точны, лишены обычной грации и плавности. Голос — ровный, металлический, как у дроида. Но глаза… Богиня, его глаза! В них бушевал ад — лихорадочный, бездонный огонь чистой ярости и такой ненависти, что, казалось, воздух вокруг него должен был трещать от статики.
Ильхом «терял» Ю во второй раз. И я знал, что внутри адмирал уже давно мёртв. Осталась только оболочка, запрограммированная на месть. Месть миру, системе, Новски, себе самому —
