подавая мне чашку. — По капле. Чтобы не захлебнулся.
Я снова устроилась у изголовья, приподняла его голову, которая безжизненно откинулась мне на руку. Герда держала чашку. Я осторожно разжала его челюсти и начала вливать по несколько капель за раз, массируя ему горло, чтобы спровоцировать глотательный рефлекс. Прошла вечность. Чашка опустела наполовину.
Мы ждали. Минута. Две. Сначала ничего. Потом его дыхание, казалось, стало чуть глубже. Не таким поверхностным. И — о боги! — на его лбу, под прохладной тряпицей, выступили первые крошечные капельки пота. Не испарина от жара, а настоящая влага.
— Смотри, — ахнула Герда, указывая на его лицо.
Я смахнула тряпицу. Да, пот. Жар не спал, но его однородная, сухая, адская пелена была нарушена. Тело начало отвечать. Начинало бороться.
Ингрид молча наблюдала, и на ее суровом лице появилось что-то вроде удовлетворения.
— Руки помнят, — тихо сказала она, и это эхом отозвалось словам Хельги.
Я выдохнула, чувствуя, как дрожь, которую я до этого сдерживала, подкатывает к коленям. Это был лишь первый крошечный шаг. До выздоровления еще далеко. До ответов еще дальше.
Это была долгая, лишенная счета ночь и еще два дня, похожих на один сплошной туманный бой.
Я почти не покидала маленькой комнаты. Мир сузился до тлеющих углей, запаха трав и хриплого дыхания Торвальда. Ингрид стала моей правой рукой, молчаливой и безотказной. Она научила меня готовить более сложные отвары, показала, как правильно делать припарки из разваренных корней лопуха, чтобы «вытянуть жар и хворобу к коже». Мы сменяли компрессы на его лбу и груди каждые несколько часов, чередуя прохладные обтирания колодезной водой с более теплыми, пропитанными отваром ромашки и шалфея для расслабления мышц.
Основной задачей стало поить его. Сначала это были лишь крохи: отвар тысячелистника для снижения жара, легкий настой шиповника для сил. Потом, когда он начал сглатывать чуть увереннее, я ввела крепкий бульон, который Герда приносила из кухни. Наваристый, жирный, сваренный на костях. Я вливала его по чайной ложке, терпеливо, иногда по полчаса сидя у его изголовья, пока не убеждалась, что хоть немного питательного попало внутрь.
Физически я делала всё, что могла: массировала его онемевшие конечности, чтобы не застаивалась кровь, переворачивала с боку на бок, чтобы не образовались пролежни. Я почти не спала, дремала урывками, сидя на жесткой табуретке, прислушиваясь к каждому изменению в его дыхании. Усталость была ватной и всепоглощающей, но она перекрывалась странной, почти животной сосредоточенностью. Он стал моей миссией, моим доказательством себе и другим, что я здесь не просто так.
На исходе второго дня произошло важное: жар наконец дрогнул. Он не спал резко, а словно отступил, оставив после себя изможденную, но уже не пылающую оболочку. Торвальд начал потеть по-настоящему — проливным прочищающим потом. Мы с Ингрид меняли на нем промокшие рубахи и простыни, и под ними открывалась бледная, но уже без той зловещей синевы под кожей плоть. Темные «тени» у ключиц побледнели, почти исчезли.
И вот утром третьего дня в комнате, кроме меня, Герды и Ингрид, была Хельга. Она стояла у окна, молчаливая и недвижимая, как каменный идол, наблюдая, как я заканчиваю очередное обтирание. Воздух был чистым, горьким от трав, но уже без смертельной тяжести. Торвальд лежал спокойнее, его грудь равномерно поднималась и опускалась.
И вдруг его веки дрогнули. Не так, как прежде, в бреду. Сознательно. Медленно, с трудом, но они приподнялись.
Я замерла с мокрой тряпицей в руке. Герда ахнула. Ингрид перестала перебирать травы. Хельга медленно повернулась от окна.
Его глаза были мутными, невидящими, затянутыми пеленой слабости и недоумения. Они блуждали по низкому потолку, по стенам и, наконец, нашли Хельгу. Взгляд зацепился, сфокусировался. Губы, потрескавшиеся и сухие, шевельнулись. Голос был тихим, хриплым, доносящимся, казалось, из самого горла.
— Где… я?
Хельга сделала шаг вперед, ее тень упала на него.
— В доме конунга Харальда. В безопасности.
Он медленно моргнул, словно осмысливая. Потом его взгляд, все еще туманный, соскользнул с нее и упал на меня. На мою руку, все еще замершую у его плеча. На мое лицо, вероятно, осунувшееся от бессонных ночей.
И в его глазах промелькнуло нечто большее, чем просто непонимание. Там было узнавание. Ошеломленное, невозможное, но узнавание. Он уставился на меня, и его брови медленно поползли вверх. Вся слабость на мгновение отступила перед силой чистого изумления.
— Ты?.. — прошептал он, и в этом одном слове был целый мир вопросов, ужаса и неверия. — Что… что ты здесь делаешь?
Ледяная игла пронзила меня от макушки до пят. Он знал. Он знал это лицо, этот облик. Он знал ту, чье тело я теперь занимала.
Я открыла рот, но слов не было. Только паника, дикая и всепоглощающая. Возможность узнать, наконец, кто я, откуда, что здесь случилось, — она была тут, в нескольких шагах, глядя на меня полными недоумения глазами.
Но Хельга была быстрее. Ее голос, холодный и не допускающий возражений, разрезал воздух, как сталь.
— Ты. Иди в свою комнату. И жди меня там.
Это был приказ. Четкий, ясный. Я обернулась к ней, и во взгляде, который я встретила, не было места для просьб.
— Но… — начало было вырываться у меня, отчаянное, глупое. Я хотела закричать: «Он меня знает! Дайте мне спросить!».
— Герда, — перебила меня Хельга, не удостоив мои попытки даже прямым взглядом, — останешься с Торвальдом. Поможешь Ингрид.
Герда, бледная и испуганная, кивнула, ее взгляд метнулся от матери ко мне, полный сочувствия и растерянности.
Я поняла. Спорить было бесполезно. Более того — опасно. Каждая секунда моего присутствия, моего любопытства теперь была на счету. Хельга видела его реакцию. Она слышала вопрос. И она поняла, что он меня узнал, и теперь она первая хочет узнать, кто же я. И не исключено, что как-то воспользоваться этими знаниями.
Сжав челюсти так, что заныли виски, я опустила глаза. Мои руки, только что такие уверенные и ловкие, беспомощно повисли вдоль тела. Я сделала шаг назад, потом еще один, не в силах оторвать взгляд от Торвальда. Он смотрел на меня все тем же потрясенным, вопрошающим взглядом, но уже сквозь начинающую накатывать новую волну слабости.
Не сказав больше ни слова, я вышла. Дверь закрылась за моей спиной с глухим окончательным стуком.
Тихий коридор, пахнущий пылью и старой древесиной, показался вдруг бесконечно длинным и враждебным. Я шла к своей комнате, и каждый шаг отдавался в висках одним и тем же вопросом, на который у меня теперь не было и не могло быть ответа.
Кто ты, в чьем теле я
