произнесла она, наконец, отпуская волосы. Ее проницательный взгляд впился в меня. — Значит, ты и в травах разбираешься.
В ее тоне не было вопроса. Было утверждение. И оно заставило меня внутренне съежиться.
— Я… не разбираюсь, — поспешно выпалила я, чувствуя, как жар бани сменяется внутренним холодком. Последнее, чего мне хотелось, — это новых ожиданий, новой ответственности. — Просто… наверное, раньше делала. Вот и вспомнилось. Как с ткацким станком. Руки сами.
Хельга медленно кивнула, ее взгляд не отпускал меня. В ее глазах мелькнула та же мысль, что и утром у станка: расчет, оценка потенциальной полезности.
— Руки помнят больше, чем голова, — сказала она четко, отчеканивая каждое слово. — Это верно. И если руки помнят травы… значит, они могут и сейчас тебе пригодиться.
Она отломила кусок хлеба, обмакнула его в общую миску с мясом, и разговор, казалось, был исчерпан. Но смысл ее слов повис в воздухе, тяжелый и недвусмысленный. «Пригодится». Не для себя. Для усадьбы. Для ее дома.
— Ешь, — сказала женщина, глядя на мою заминку. — У меня к тебе будет дело. Потом.
После ужина, когда миски были собраны и женщины начали расходиться по своим делам, Хельга кивнула мне. Ее взгляд был красноречивее любых слов. Я встала, чувствуя, как в животе холодно сжимается. «Дело». То самое, о котором она сказала.
— Я с вами, — тут же вскочила Герда, почти прилипнув ко мне. Ее лицо было серьезным, без обычной лучезарной улыбки. Она, видимо, знала, куда мы идем.
Хельга не стала возражать, лишь коротко мотнула головой и двинулась вглубь дома, прочь от шумной горницы и тепла очага. Мы шли по узкому, слабо освещенному коридору, мимо запертых дверей и кладовых. Воздух становился прохладнее, пахло старой древесиной, пылью и… чем-то еще. Слабым, но отчетливым запахом пота, боли и сушеных трав.
Хельга остановилась у низкой массивной двери в самом конце коридора. Она обернулась, и ее взгляд скользнул сначала по Герде, потом задержался на мне.
— Не пугайся, он живой, — сказала она, и мне уже стало страшно именно от этого предупреждения.
Она толкнула дверь. Комната была маленькой, с одним узким окном, затянутым промасленной кожей. Воздух здесь был густым и спертым. В углу тлели угли в небольшой жаровне, давая скудное тепло и слабый свет. И на низкой широкой постели из шкур и грубого полотна лежал мужчина.
Он был без сознания. Его лицо, осунувшееся и покрытое испариной, казалось восковым в полумраке. Его волосы слиплись на лбу. Он дышал неровно, прерывисто, и время от времени его тело вздрагивало, словно его колотило от холода. Под тонкой шерстяной простыней угадывались очертания крупного, но сейчас очень ослабленного тела.
Я замерла на пороге.
— Он ранен? — тихо спросила я, не отрывая взгляда от его лица.
— Нет, — ответила Хельга, подходя к ложу. Ее движения были резкими, но в них читалась странная сдержанная нежность. Она поправила простыню на его плече. — Харальд привез его. Подобрал на берегу, когда с обходом земель ездил. Он не просыпается. Только вот так… горит и бормочет.
Она повернулась ко мне. В свете углей ее лицо казалось вырезанным из темного камня.
— Вот ты мне и скажи, — произнесла она медленно, вкладывая в каждое слово весь груз своей тревоги и ожидания. — Болен ли он? И выживет ли?
Ее вопрос повис в тишине комнаты, нарушаемой только хриплым дыханием незнакомца. Герда притихла за моей спиной, ее рука невольно сжала край моего платья.
Я подошла ближе. Запах стал отчетливее: жар, сухая кожа, сладковатый, неприятный запах лихорадки. И еще что-то… горьковатое, травяное. На тумбе у ложа стояла глиняная кружка с остатками какого-то отвара и влажная тряпица.
Мои ноги сами понесли меня к постели. Я не знала, что делать. Не знала, как лечить. Но я опустилась на колени рядом с ложем, как будто так и должно было быть.
Осторожно, почти не дыша, я прикоснулась к его лбу. Кожа была сухой и обжигающе горячей. Пульс на шее, когда я нащупала его пальцами, бился часто и неровно, как у загнанной птицы.
— Воды, — тихо сказала я, и Герда тут же метнулась к кувшину в углу.
Я взяла влажную тряпицу, начала осторожно протирать его виски, шею. Движения были плавными, уверенными. Не моя уверенность. Уверенность этих рук, этой мышечной памяти, которая сейчас говорила громче любого голоса разума.
Потом я потянулась к кружке, поднесла ее к носу, втянула запах. Полынь, тысячелистник… что-то еще, горькое, знакомое. Стандартный отвар от жара. Но он явно не помогал.
Я отставила кружку и снова приложила ладонь к его лбу, а затем к щекам. Жар был сухим, без испарины, что казалось мне странным. В моем мире, в моей прошлой жизни я не раз болела с высокой температурой. Помнила, как тело обливалось потом, как знобило. Здесь же было иначе: он горел изнутри, словно раскаленный камень, завернутый в сухую кожу.
«Простуда? Грипп?» — лихорадочно перебирала я скудные познания. Но при простуде обычно был кашель, насморк. Он же просто лежал, погруженный в глухой безмолвный бой. Я осторожно откинула простыню ниже, осматривая его руки, плечи. На коже не было сыпи, лишь бледность и та сухость. Мне пришлось напрячь все силы, чтобы перевернуть его на бок с помощью Герды, поддержавшей его неподвижное тело. На спине тоже не было видимых ран, только напряженные мышцы.
— Дышал ли он ртом? Хрипел? — спросила я у Хельги, уже по привычке проверяя признаки пневмонии, которые я когда-то вычитала в интернете, ухаживая за собой во время очередного сезонного вируса.
Хельга покачала головой.
— Нет. Дышит тихо, но… тяжело. Как будто ему не хватает воздуха, даже когда он не двигается.
Это не сходилось. Я снова наклонилась, прислушалась к его дыханию, положив ухо к груди. Хрипов не было, но ритм был сбитым. И снова этот горьковатый, не травяной, а скорее… металлический привкус в воздухе рядом с ним.
— Его имя? — спросила я, отрываясь. Мне нужно было как-то обозначить его в голове, перестать видеть просто больного. Это помогало думать.
Хельга молчала секунду, ее взгляд скользнул по лицу мужчины.
— Торвальд. Названый сын нашего ярла Хроальда.
Названый сын. Значит, не родной, но близкий, почти как свой. Этим объяснялась ее скрытая тревога и то, что его укрыли здесь, в глубине дома, а не в общем зале.
— Как он оказался на берегу? Что делал? — тихо спросила я, уже догадываясь об ответе.
— Никто не знает, — жестко сказала Хельга. — Харальд нашел его одного. Лежал у кромки воды, как выброшенный штормом. Почему он был там один, что
