облегчение, смешанное с тем особым вниманием, какое бывает только у матери, чей ребенок вернулся из дальнего пути.
— Все благополучно? — спросила она, и ее слова были ясно слышны сквозь тонкую перегородку.
— Все, матушка. Устал только, — ответил мужской голос. Молодой, но уже с привычной к командам твердостью и теперь с легкой усталой мягкостью. — Дороги плохие. Пришлось коней беречь.
— Главное — цел. А твои люди?
— Все. Потерь нет. Стражу у загонов удвоил, волки близко шныряли.
— Умно. Молодец, — сказала Хельга. И в этом «молодец» прозвучала такая гордость, такое сдержанное ликование, что я на миг затаила дыхание. Потом ее тон сменился на практичный, но в нем уже не было прежней сухости: — Есть хочешь? В кухне все держат.
— Позже, матушка. Отдохну немного, потом приду есть.
— Иди, согрейся у очага, — отозвался голос Хельги, и в нем не было ни тени упрека за отсрочку, только знакомая забота. — Вижу, дрогнешь весь. Дорога вымотала.
Послышался звук легкого движения, шелест ткани. Должно быть, она помогла скинуть плащ и кожаную защиту.
— Ничего, — отозвался он, но в голосе послышалась улыбка, смиренная и благодарная. — Сейчас отойду, и все как рукой снимет. — То-то же. Иди. Я велю тебе и твоим людям горячего принести, как будешь готов.
— Спасибо.
Шаги удалились — тяжелые, устало волочащиеся, но все еще упругие шаги конунга в сторону покоев. И легкие, стремительные шаги Хельги — в другую, на кухню, чтобы ее сына и его людей ждал ужин, горячий и готовый к нужному часу.
Я лежала, не двигаясь. Этот короткий обрывок разговора расставил все по местам. Хельга была матерью конунга, давно и прочно стоящей у кормила дома, пока сын правил за его стенами. Ее холодность, ее бдительность, ее железная воля — это был не панцирь злости и высокомерия, а просто характер, отточенный годами единоличного правления. Она была стержнем, вокруг которого вращалась вся жизнь крепости. И ее страх за Герду, ее нежелание пускать меня, безродную чужачку, к дочери без присмотра, обретали теперь иную глубину. Она оберегала не просто дочь. Она оберегала тихую, хрупкую часть этого мира, которую создала и которую однажды, когда сын приведет в дом жену, ей, возможно, придется уступить. Но не сейчас.
Это понимание не испугало меня. Напротив. Оно придавало ее строгости почти монументальную ясность. Ее испытание шерстью, ее сдержанное одобрение — это был не каприз и не ритуал для чужаков. Это был ее закон. Закон дома, который она хранила в одиночку долгие годы.
Снаружи снова зашумели, зазвенели посудой, загудели довольные, усталые голоса — воины конунга получили свой ужин. Эти звуки теперь были не просто шумом. Они были доказательством исправной работы механизма, который Хельга заводила каждое утро. Музыкой дома, где правили порядок, долг и тихая, несгибаемая воля одной женщины.
Я повернулась на бок, уткнувшись лицом в прохладную овчину. Усталость накрыла меня с головой, на этот раз смешавшись с каплей странного уважения. Последней мыслью перед сном было то, что завтра меня ждет прялка. Тонкая работа. Терпение и чуткость пальцев. Я постараюсь. Я научусь. Не для того, чтобы понравиться. А для того, чтобы не нарушить безупречный ритм, заданный ее рукой. Чтобы вплести свою нить в узор, который она годами ткала для этого дома.
Маленькими четкими шагами. Как все здесь. Как и сказала Хельга.
Глава 5
Сон был тяжелым и бездонным, как патока, и я проваливалась в него все глубже, когда что-то легкое, почти воздушное коснулось моего плеча.
Сначала я подумала, что это приснилось. Призрачное касание в темноте. Но оно повторилось уже ощутимее, и кто-то тихо позвал.
Я вскочила на кровати, сердце бешено заколотилось в груди, сжимая горло ледяным комом паники. Темнота была густой, непроглядной, и в ней кто-то был. В моей комнате.
— Тс-с-с, успокойся, это я! Голос был знакомым, сонным и встревоженным одновременно.
— Герда? — выдохнула я, все еще не в силах ослабить сжатые кулаки. — Что… что случилось?
— Ничего не случилось, — она шагнула ближе, и в слабом свете, пробивавшемся из коридора, я разглядела ее распущенные волосы и округлившиеся от удивления глаза. — Я просто хотела разбудить тебя потише. Дверь твоя была открыта настежь. Ты что, забыла закрыться?
Открыта. Вот же дурья голова! Я провела взглядом к входу и почувствовала, как по спине пробежали холодные мурашки стыда и страха. Вчера, поддавшись усталости и странному ощущению, что стены этой комнаты сами по себе защита, я просто ввалилась внутрь и рухнула на постель. Хотя нет. Я помню, что закрывала дверь. Правда, не на засов, но точно закрывала. Значит, кто-то открыл? От этой мысли стало страшно. Но лучше ничего не говорить Герде. Я и так вызываю к своей персоне слишком много вопросов, а тут еще такие моменты, что могут подумать, что я банально пытаюсь привлечь к себе излишнее внимание.
— Так устала, что забыла, — пробормотала я, откидывая одеяло. Сердце все еще колотилось, но уже не так бешено.
Герда кивнула, но ее взгляд был серьезным, довольно озабоченным.
— На будущее закрывай на засов. Всегда, — она помолчала, словно взвешивая, стоит ли говорить дальше: — Не то чтобы кто-то намеренно… но вчера вернулся Харальд. И с ним ярл Эйрик.
Имя ударило по воздуху, как пощечина. Мое тело напряглось само по себе, хотя я и не сдвинулась с места. В горле пересохло. Я вспомнила тяжелую руку на своей талии в темном углу коридора, запах перегара и пота, смешанный с дымом, наглый смех и шепот, от которого кровь стыла в жилах.
— Я… я видела, что кто-то вернулся, — с трудом выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. О ярле Эйрике я не сказала ни слова. Признаться в этом значило обнажить перед Гердой свою уязвимость. А может, и навлечь на нее саму ненужные вопросы. — Слышала шаги и голоса.
Герда, казалось, не заметила моего напряжения или приписала его испугу от неожиданного пробуждения.
— Ну вот, — сказала она, как бы подводя итог. — Воины они воины. Могут и ночью по дому шастать, если что нужно. Лучше закрываться. Матушка всегда говорит: «Своя дверь — первый щит».
Она произнесла это с такой серьезной важностью, словно повторяла священную истину, и мне вдруг стало неловко за свою забывчивость. В этом доме даже сон требовал бдительности.
— Спасибо, что предупредила, Герда, — сказала я искренне. — Больше не забуду.
— Ладно. Я пошла, а то матушка услышит, что я шатаюсь по дому. Скоро зайду за тобой на завтрак, а потом к прялке! — она уже повернулась
