работы, чем те, что я видела в общих помещениях.
И посреди этой комнаты, сидя на низкой табуретке у очага, была Герда. Увидев меня, она буквально вспыхнула от радости. Ее лицо, такое хмурое и смущенное утром в кладовой, теперь сияло облегчением и теплотой.
— Вот и ты! — воскликнула она, вскакивая. — Я так волновалась! Матушка сказала, что ты справилась, но… все равно. Садись же, отдохни. Ты, наверное, еле ноги волочишь.
Ее искренность была такой яркой и неожиданной после долгого дня молчаливого напряжения, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Я неуверенно опустилась на табуретку напротив, подставленную Гердой.
Хельга закрыла дверь, прошла к столу и налила из глиняного кувшина в три деревянные чашки что-то темное. Пахло медом и травами.
— Пей, — сказала она, подавая одну чашку мне. — Согреешься и кости разомнешь.
Я взяла чашку, почувствовав исходящий от нее приятный жар. Сделала маленький глоток. Напиток был сладким, пряным и обжигающе теплым. Он словно растекался по уставшему телу, смягчая боль в мышцах.
Хельга села в свое кресло у очага, взяла свою чашку и внимательно посмотрела на меня. Теперь ее взгляд был иным. Не ледяным, как утром, и не нейтрально-оценивающим, как днем. Он был… внимательным. Пристальным, но без прежней подозрительности.
— Ты работала молча, — начала она не как вопрос, а как констатацию. — Руки болят, спина ноет, а ты не проронила ни звука. Почему?
Я замерла, обнимая чашку ладонями. Потом медленно подняла на нее глаза.
— Потому что жалобы ничего не изменят, — сказала я тихо, но четко. — Они не сделают шерсть мягче, а спину сильнее. Они только… покажут слабость. А слабости здесь, кажется, не место.
Хельга медленно кивнула. В уголках ее губ дрогнуло что-то, что могло бы стать тенью улыбки на другом лице.
— Разумно, — произнесла она. — Герда говорила, что в тебе есть ум. Я видела сегодня только руки. Теперь вижу и голову. Это хорошо.
Герда сияла, словно похвалили ее саму.
— Я же говорила, матушка! Она не какая-нибудь…
— Тише, дочь, — мягко, но твердо остановила ее Хельга.
Потом снова повернулась ко мне.
— Завтра ты пойдешь не в кладовую. Герда покажет тебе прялку. Научит тянуть нить из той шерсти, что ты сегодня расчесала. Это работа тоньше. Требует терпения и чуткости пальцев. Справишься?
В ее голосе не было вызова. Был вопрос. Практичный вопрос к потенциальной работнице. Я почувствовала, как в груди что-то замирает от нового непривычного чувства. Не страха, а азарта. Новое испытание. Новый шанс доказать свою полезность.
— Постараюсь, — ответила я. — Научусь.
— На этом и стоит дом, — сказала Хельга, отпивая из своей чашки. — На умении учиться и делать то, что нужно. Прошлого у тебя нет. Будущее неясно. Но сегодня ты заработала свой ужин и место у этого очага. Покажи завтра, на что способна. Понятно?
— Понятно, — прошептала я, и в этом слове была целая клятва.
Она кивнула, и в ее светлых глазах, наконец, промелькнуло что-то похожее на одобрение. Не теплое, не материнское, как если бы она смотрела на Герду, а твердое.
В тот вечер в тихих теплых покоях Хельги за чашкой медового напитка я просидела еще некоторое время, слушая веселый щебет Герды, которая рассказывала, как прошел ее день. Усталость стала брать свое, и я встала, поблагодарила и Герду, и Хельгу и сказала, что пойду.
— Я провожу, чтобы ты не заблудилась, — тут же вскочила Герда.
— Она сама найдет дорогу, — вдруг категорично заявила Хельга, хотя почти весь вечер молчала. — А ты мне лучше принеси горячей воды, что-то ноги сильно разболелись.
Я сразу поняла, что горячая вода и больные ноги — это был лишь предлог. Но почему? Почему Хельга так упорно противится нашему общению с Гердой? Неужели все же подозревает меня в чем-то? Что я окажу какое-то дурное влияние на девушку? Ладно, жизнь покажет.
Без приключений я добралась до своей комнаты. Я вошла, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, впервые за день оказавшись в полной, почти гнетущей тишине.
Усталость валила с ног, но сон не шел. Тело ныло приятной тяжелой болью, но ум лихорадочно работал, прокручивая события дня, как кадры на пленке. Руки, разбирающие шерсть. Голоса работниц за стеной. Кивок Хельги. Ее чашка с медовым напитком. И последний резкий, почти отрезающий жест: «Она сама найдет дорогу».
Почему? Зачем она так явно, почти грубо разделила нас с Гердой? Ведь всего час назад она сидела со мной у своего очага и говорила о доверии и завтрашнем дне. Было ли это продолжением испытания? Проверкой на самостоятельность? Или в ее словах прозвучала та самая старая глубокая тревога, страх за дочь? «Ласковое лицо может скрывать расчетливый ум», — сказала она утром. Может, она до сих пор видела во мне это «ласковое лицо», которое может сбить с пути доверчивую Герду?
Я разделась, нащупала в темноте грубую, но чистую ночную рубаху, оставленную на сундуке, и забралась под овчину. Холодное постельное белье постепенно согревалось теплом моего тела. Я лежала, уставившись в темноту под потолком, где чуть виднелся квадрат окна, затянутого бычьим пузырем. Мысли кружились, возвращаясь к одному: я была здесь чужой. И это «чужое» было не просто отсутствием памяти. Это было качество, которое нужно было ежедневно, ежечасно искупать трудом и правильным поведением. Хельга дала мне шанс. Но она не давала мне права на близость. Особенно с самым уязвимым, что у нее было. С Гердой.
Постепенно усталость начала брать верх над тревожными мыслями. Глаза слипались, дыхание становилось ровнее. Я уже почти проваливалась в сон, как вдруг сквозь дремоту до меня донеслись звуки.
Сначала это был просто далекий гул — приглушенные голоса, лязг оружия, топот многих ног по утрамбованной земле где-то снаружи, со стороны двора. Потом звуки стали ближе, отчетливее. Я услышала тяжелые, уверенные шаги по коридору — не женские, а мужские, в грубых сапогах. Их было несколько. Голоса, низкие, хриплые от дорожной пыли и ночного холода, перебрасывались короткими отрывистыми фразами. Я не могла разобрать слов, но тон был деловой, усталый, без тени веселья или пиршественного настроения.
«Вернулись», — мелькнула мысль. Те, кого не было за ужином. Воины. Может, сам конунг и его дружина? Или просто очередной дозор?
Шаги замерли недалеко от моей двери. Послышался стук. Не в мою, а в соседнюю дверь, более массивную. Через мгновение я услышала знакомый голос. Хельги. Но не тот, ровный и властный, который звучал днем. Этот был тише, быстрее, в нем слышалась какая-то иная интонация. Нежность? Нет, не совсем. Скорее глубокое, привычное
