в силах сделать шаг. Сердце забилось чаще.
Ответила Хельга, и ее голос звучал ровно, без колебаний, но с той самой стальной ноткой, которую я уже слышала утром.
— Гостья, чьего имени мы не знаем. Чьего рода не ведаем. Да, по рукам видно — не рабыня. Грубая работа их не испортила. Но быть уверенной, что она нам ровня, что она дочь какого-нибудь ярла или бонда, я тоже не могу. Одежда простая, без украшений. Руки хоть и нежные, но не знают иглы. Кто она? Беглянка? Проклятая своей семьей? Или… подосланная?
— Матушка! — в голосе Герды прозвучал настоящий шок. — Ты не можешь быть серьезной. Она же едва жива была! Какая уж тут хитрость!
— Внешность, дочь моя, вещь обманчивая, — холодно отрезала Хельга. — Ласковое лицо может скрывать расчетливый ум, а слезы — быть оружием. Я не говорю, что она враг. Я говорю, что мы не знаем, кто она. А с незнакомыми людьми, особенно в доме конунга, всегда стоит держать ухо востро. Пусть поработает. В труде человек раскрывается. Или лень свою покажет, или гордыню, или, может, честное старание. Это лучше, чем сидеть без дела и нашептывать неизвестно что такой юной девушке, как ты.
— Я не ожидала от тебя такого, — тихо, почти с болью сказала Герда. — Вчера ты была к ней добра.
— Вчера она была умирающей, и любая добрая женщина подала бы ей руку, — последовал ответ. — Сегодня она жива, здорова и ест наш хлеб. Доброта добротой, а дом — крепостью. Его нужно охранять.
Внутри у меня все сжалось. Ее слова были как удар обухом по голове. «Подосланная». «Расчетливый ум». Я чувствовала, как краска стыда и обиды заливает щеки. Я хотела развернуться и убежать, спрятаться обратно в свою комнату. Но куда я денусь? И что докажу этим бегством? Только ее правоту.
Я сделала глубокий вдох, выпрямила спину и, прежде чем страх и обида парализовали меня окончательно, постучала костяшками пальцев в деревянную дверь. Разговор внутри мгновенно оборвался.
— Войди, — раздался ровный голос Хельги.
Я отворила дверь. В маленькой, заставленной припасами кладовой стояли обе женщины. Герда выглядела смущенной и немного растерянной. Ее взгляд скользнул по мне и тут же опустился на плетеную корзину в ее руках. Хельга же смотрела на меня прямо, ее светло-серые глаза были чисты и непроницаемы, как озерный лед. Видела ли она, что я подслушала? По ее лицу нельзя было ничего понять.
— Я… я поела. Спасибо. И пришла, как вы сказали, — произнесла я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Хельга кивнула, будто ничего и не произошло.
— Хорошо. Герда, иди, тебя ждут у ткацкого станка. А ты, — она повернулась ко мне, — начнешь с шерсти. Увидим, послушны ли твои пальцы, — она указала на груду немытой свалявшейся овечьей шерсти в углу и на простую деревянную гребенку. — Разбери, расчеши. Ровная нить начинается с чистого волокна.
Это была не просьба. Это было приказание. Испытание.
Я посмотрела на грубую жирную шерсть, потом на свои еще не привыкшие к труду руки. А затем перевела взгляд на Хельгу. В ее глазах я не увидела ни злобы, ни подозрения. Я увидела ожидание. Ожидание того, кем я окажусь: проблемой или полезной вещью.
— Хорошо, — просто сказала я, подходя к груде шерсти. Я отдала Хельге поднос и опустилась на низкую табуретку, взяла в руки первый клок колючей, пахнущей овчиной и лесом шерсти и принялась за работу.
Я опустила голову над колючей шерстью и принялась за работу. Пальцы, непривычные к такому труду, сначала путались, цеплялись за грубые волокна, оставляя на коже красные полосы. Шерсть пахла жиром, землей и чем-то животным, стойким. Этот запах въедался в кожу, в одежду, становился частью окружающего мира. Я не жаловалась. Не позволяла себе даже вздохнуть громче. Каждое движение — вытянуть клок, разобрать его пальцами, провести гребнем, вытащить сор и колючки — было сосредоточенным и медленным. Я не пыталась делать быстро. Я пыталась делать правильно.
Время потеряло четкие границы, измеряясь лишь растущей горсткой чистого пушистого волокна у меня на коленях и ноющей болью в спине и запястьях. Солнечный луч, пробивавшийся в кладовую, сместился по полу, что говорило о том, что день неумолимо приблизился к обеду.
Меня не позвали, ведь я все еще была без имени. Ко мне просто подошла одна из кухонных служанок, девочка лет четырнадцати, и кивнула в сторону главного зала:
— Иди. Есть дают, — ее взгляд был быстрым и любопытным, но без злобы. Просто еще один предмет обсуждения в доме.
Обед проходил не в главном зале, где пировали вчера, а в большой дымной кухне. Длинный грубый стол был уставлен мисками с похлебкой, хлебом, рыбой. Здесь сидели работницы, ремесленники, несколько воинов попроще. Разговор был громким, полным шуток и пересудов. Когда я вошла, на мгновение воцарилась тишина. Десяток глаз уставились на меня: на мое простое платье, на волосы, в которые уже вцепились первые белые пушинки шерсти, на мои руки.
Я молча села на свободное место в конце стола, подальше от всех. Разговоры возобновились, но теперь они велись чуть тише, с частыми взглядами в мою сторону. Я слышала обрывки.
«…Хельга ее сразу за работу. Небось, проверить…» «…а кто она такая? С виду не работница…» «…Герда-то за нее горой, слышала, спорила с матерью…» «…Хельга никому просто так не доверяет. И правильно. Кто его знает, что у нее на уме…»
Я опустила глаза в свою миску с густой похлебкой, где плавали куски рыбы и коренья. Ела медленно, стараясь не привлекать внимания, чувствуя, как каждый кусок дает телу силы, которых так не хватало. Сытость боролась с усталостью, но последняя была сильнее. Казалось, каждая мышца ныла тихим ровным гулом.
Вдруг разговоры стихли. В кухню вошла Хельга. Она не смотрела ни на кого, ее шаги были быстрыми и деловитыми. Но все, включая меня, замерли. Она прошла прямо к моему концу стола, остановилась и посмотрела на мои руки, все еще сжимавшие ложку, а затем перевела взгляд на мою пустую тарелку.
— Поела? — спросила она просто.
— Да, — кивнула я, голос звучал приглушенно от усталости.
— Иди покажи, что наработала.
Я встала и пошла за ней в кладовую, чувствуя на спине жгучие взгляды. В кладовой пахло так же, как и утром, но теперь этот запах казался знакомым, почти своим. Хельга подошла к табуретке, где лежала аккуратная невысокая стопка расчесанной шерсти. Она взяла в руки верхний слой, растянула волокна между пальцами, внимательно разглядывая.
Я стояла, затаив дыхание. Похвалы я не ждала. Но боялась
