class="p1">На пороге стояла Хельга. Не в пышных одеждах для пира, а в простом темном платье, поверх которого была накинута теплая накидка из плотной шерсти. Волосы цвета спелой пшеницы с проседью были туго заплетены в одну тяжелую косу, лежавшую на плече. В руках она держала деревянный поднос. От него пахло дымом, травами и чем-то простым, съедобным — похлебкой или кашей.
Ее глаза, светло-серые, как зимнее небо, мгновенно окинули меня с головы до ног: взлохмаченные волосы, бледное лицо, испуганный взгляд, дрожащие от холода и волнения руки. В ее взгляде не было ни нежности, как у Герды, ни откровенного любопытства, как у Харальда, ни скрытой угрозы, как у Эйрика. Был холодный, чистый расчет.
— Выспалась? — спросила она и, не дожидаясь приглашения, шагнула в комнату. Ее движения были уверенными, хозяйскими. — Принесла тебе еды. Думала, сама не выйдешь, стыдиться будешь или спать до полудня будешь.
Она поставила поднос на грубый столик у стены и обернулась ко мне, скрестив руки на груди.
— Ну? Вспомнила что-нибудь?
Я замерла у двери, все еще держась за косяк, как за якорь. Ее прямой вопрос обрушился на меня, не оставляя времени на подготовку.
— Н-нет, — прошептала я, опуская глаза. — Ничего. Только сон… но он растаял, стоило мне открыть глаза, — мне казалось, что я и в самом деле видела что-то во сне, а может, мне это только показалось.
Хельга медленно кивнула, словно это был именно тот ответ, который она ожидала.
— Сны — это тени прошлого или страхи будущего. Ни то, ни другое сейчас не важно. Важно настоящее. Ты в доме конунга. Ты ешь наш хлеб и спишь под нашей крышей. Бесплатно здесь ничего не дается.
Она сделала паузу, давая словам проникнуть в самое нутро.
— Герда видит в тебе несчастную птичку со сломанным крылом. Харальд — загадку, которую любопытно разгадывать. А я, — ее голос стал еще тверже, — я вижу лишний рот, который нужно кормить, и тело, которое может либо приносить пользу, либо проблемы. После вчерашнего… — она чуть заметно сузила глаза, и мне показалось, что она знает, о чем я думаю, — я склоняюсь ко второму. Эйрик смотрит на тебя, как волк на ягненка.
Меня бросило в жар от ее слов. Она все видела. Понимала. А может, она поняла это по тому, как он смотрел на меня на пиру? В любом случае мне стало не по себе. Еще вчера Хельга была заботливой, а сегодня намекала, что я здесь лишняя. Хотя почему намекала? Говорила прямо. Что же случилось такого за эту ночь? — Я… я не хочу проблем, — вырвалось у меня, и голос, наконец, обрел твердость отчаяния. — Я не знаю, кто я. Но я могу… я хочу быть полезной. Только научите. Скажите, что делать.
Хельга изучала меня еще несколько долгих секунд. Потом ее взгляд смягчился на полградуса. Не настолько, чтобы стать теплым, но достаточно, чтобы перестать быть ледяным.
— Умение просить и желание учиться — уже начало, — произнесла она. — Поешь сначала. Потом найдешь меня в кладовой у пекарни. Мы начнем с того, что не требует памяти — с рук. Узнаем, прядут ли твои пальцы ровную нить и умеют ли держать иглу. А там видно будет.
Она повернулась к выходу, но на пороге остановилась, не оборачиваясь.
— И запомни. Двери в этом доме запираются не только на засов. Умение говорить «нет» и умение быть нужной — вот самые надежные замки. Освой хотя бы одно.
И она вышла, оставив дверь открытой. Из коридора потянуло сквозняком, запахом дыма и жизнью большого чужого дома. Я стояла посреди комнаты, дрожа уже не от страха, а от странного нового чувства. Это не была надежда. Слишком зыбкой была почва под ногами. Это было скорее… определение. Четкая, пусть и суровая граница. У меня не было прошлого. Будущее было туманно и полно угроз. Но сейчас, в это утро, у меня появилась задача. Поесть. Найти кладовую. Доказать, что мои руки чего-то стоят.
Я подошла к подносу. Деревянная миска с дымящейся ячменной кашей, сдобренной кусочком сала и луком. Просто, грубо, сытно. Я взяла ложку — тяжелую, деревянную. Первый кусок обжег губы, но был таким вкусным, таким настоящим после вчерашнего пиршества, которого я едва касалась.
За окном сквозь мутный пузырь пробивался слабый солнечный луч. День начался.
Я доела завтрак до последней крошки, чувствуя, как тепло и сытость медленно разливаются по телу, придавая сил. Поднос поставила на столик и огляделась. Мои вчерашние одежды, те самые, в которых меня вчера вытащили из ледяного озера, были не совсем пригодны для ношения, так как требовали как минимум стирки. Я нашла в своей сумке сменную одежду и надела рубашку, поверх которой натянула теплое платье с не менее теплой накидкой. Видимо, хозяйка тела практично подошла к одежде, что брала с собой в путешествие. В сумке были еще одни штаны и рубашка, кроме той, что были на мне в момент спасения, и вот это платье. И как бы и все. С одной стороны, когда тащишь на себе свой багаж, то путешествовать налегке — это вполне разумное и правильное решение. Но из-за скудности багажа я даже не могла определить, к какой прослойке местного общества относилась хозяйка доставшегося мне в пользование тела.
Я взглянула на синее платье, что одолжила мне на вчерашний вечер Герда, и вздохнула. Оно было мягкое и красивое, но надеть его сейчас казалось неправильным, почти предательством. Оно было символом чужой временной милости. А мне предстояло идти доказывать свою нужность. Лучше сделать это в своей собственной, пусть и грубой, одежде. Я быстро заплела волосы в простую косу, чтобы они не мешали, и, подхватив поднос, вышла в коридор.
Дом оживал. Где-то вдали слышались голоса, звон посуды, шаги. Я пошла туда, откуда, как мне казалось, исходил запах хлеба и печного жара. Лабиринт коридоров и переходов сбивал с толку, но через несколько неверных поворотов я, наконец, вышла в более оживленную часть дома. Широкая дверь в полуоткрытую пекарню пропускала волну теплого дрожжевого воздуха. Рядом с ней в нише находилась та самая кладовая — небольшое помещение, заставленное бочками, мешками и плетеными корзинами.
Дверь в кладовую была приоткрыта, и из нее доносились приглушенные голоса. Я уже собралась постучать, но замерла. Мне показалось, что разговор был обо мне.
— …Зачем ты ее сразу за работу? Она же гостья, матушка. Не работница какая-нибудь, — это был голос Герды, наполненный искренним недоумением и легким упреком.
Я застыла за дверным косяком, не
