любой опасности.
— Я не ведьма, Виктор, — выдохнула я, и мой голос прозвучал тихо, но чётко сквозь его хватку. — Я просто Лианна. И я здесь. И ты… ты не хочешь меня выкинуть. Ты хочешь понять. Но ты не умеешь спрашивать иначе.
Его пальцы ослабили хватку на долю секунды. В его глазах мелькнуло что-то, кроме ярости — растерянность, уязвимость, которую он тут же попытался задавить. Он наклонился ниже, его лоб почти коснулся моего.
— Ты права, — прошептал он, и в его голосе вдруг появились ноты того самого, опасного, грубого азарта. — Я не умею спрашивать. Я умею брать. И сейчас… — его взгляд упал на мои губы, — сейчас я хочу взять ответ сам.
И на этот раз его поцелуй не был неожиданностью. Он был неизбежностью. Грубой, требовательной, лишённой всякой нежности. Это было завоевание, попытка через физический контакт получить то, что не давали слова. В этом поцелуе была вся его неделя молчаливого желания, вся его ярость, всё его смятение.
И я… я не сопротивлялась. Потому что в этом хаосе было что-то невероятно, опасно честное. Он срывался. И увлекал меня за собой в это падение.
И тогда всё, что копилось — напряжение, гром, его боль, моё одиночество, эта проклятая близость — всё это сорвалось с цепи.
Он не напал. Он обрушился. Не как враг. Как тонущий, который хватается за единственный спасательный круг. Его руки впились в меня не для того, чтобы сломать, а чтобы удержаться. А его губы… его губы нашли мои с такой яростной, обречённой, всепоглощающей страстью, будто этот поцелуй был последним, что он мог сделать в этой жизни. Не было нежности. Не было вопроса. Была атака. Попытка пробить брешь в моей тишине, сжечь мои тайны, добраться до сути через боль и огонь.
И я… я не сопротивлялась. Я ответила. Потому что в этом хаосе не было лжи. Не было пророчеств, отцов, долгов. Была только эта всесокрушающая, честная буря. И он был в её центре. И я вцепилась в него, в его куртку, в его волосы, отвечая на каждую жёсткость, принимая этот огонь, потому что он был единственной правдой в нашем искорёженном мире. Потому что в этот миг, под рёв настоящей грозы, мы были не заложником и похитителем. Мы были просто двумя людьми, которые слишком долго были одиноки, и теперь падали в бездну вместе.
Глава 20. Пропасть
Его губы были не вопросом. Они были приговором. Приговором к огню, в котором я горела, даже не пытаясь вырваться. Он сорвал с меня всё — свитер, остатки стыда, тонкую плёнку той прежней, слабой Лианны. Его руки оставляли на коже не ласку, а отметины, как будто помечал территорию. Территорию, которую сам же в следующую секунду испугался завоевать.
Он прижал меня к стене, и в его глазах, темных и диких, я увидела ту самую силу, которая пугала меня годами. Силу, что могла сломать. И в тот миг, когда всё его тело напряглось, готовое к последнему, животному броску, он остановился.
Не от нежности. От осознания. Он смотрел на мои обнаженные плечи, на рёбра, проступающие под кожей, на синяки, уже расцветающие от его же пальцев. И в его взгляде была не жалость. Была ярость. Ярость на собственную мощь, которая оказалась слишком грубой даже для такого простого акта, как обладание.
— Чёрт… — вырвалось у него, хрипло и сдавленно. — Ты сломаешься.
Он думал, что я дрожу от страха. А я дрожала от облегчения. От того, что он увидел. По-настоящему увидел. Не «проклятую омегу», а просто… хрупкость. И это остановило его больше, чем любые крики или сопротивление.
Но отступить было уже некуда. Воздух в хижине сгустился от невыполненного желания, и дышать было почти невозможно. Он тяжело дышал, его взгляд метался по моему телу, и я видела борьбу в нём — зверя, который упирается в прутья клетки собственной силы.
Потом он снова двинулся ко мне. Но не как завоеватель. Как исследователь. Грубый, неотёсанный, лишённый всяких нежностей.
Его руки снова коснулись меня. Пальцы, шершавые и твёрдые, провели по ребру, по бедру. Это было не прикосновение, а опрос. Тактильный вопрос: «А здесь? А это выдержит?»
— Тише, — прошипел он, когда я невольно вздрогнула. — Не дёргайся.
Его приказ обжёг. Но в нём не было злобы. Была какая-то адская концентрация. Он наклонился, и его губы, а потом зубы коснулись кожи у ключицы. Больно. Унизительно. И невыносимо возбуждающе. Я вцепилась в его волосы, не зная, толкаю ли я его прочь или притягиваю ближе, потеряв всякое понимание, где заканчиваюсь я и начинается это безумие.
— Вот так, — проворчал он, его голос гудел у самой груди. — Маленькая. Тихая. И вся в огне.
Его рука скользнула между моих ног. Резко, без спроса. Я вскрикнула, но крик превратился в стон, когда его палец вошёл в меня. Неласково. Твёрдо. Как будто проверяя на прочность.
— Виктор… — попыталась я, но имя потерялось.
— Молчи, — отрезал он, и его собственное дыхание сорвалось. — Просто чувствуй.
И я чувствовала. Как его пальцы, знающие и беспощадные, выжимают из моего тела реакции, о которых я и не подозревала. Боль от его грубости таяла, превращаясь в что-то острое, жгучее, невыносимое. Это не было похоже ни на что. Это было как падение в пропасть, где нет дна, только нарастающий вихрь.
Он смотрел на меня. Впивался взглядом в каждую гримасу на моём лице, в каждое прерывистое дыхание. Видел, как я теряю контроль, и это, казалось, сводило его с ума сильнее всего остального. Его собственное тело было как натянутый лук, мышцы дрожали от усилия не сломать меня окончательно.
— Кончай, — приказал он хрипло, ускоряя движения пальцев. — Давай же. Я хочу видеть.
И я не смогла ослушаться. Волна накрыла с такой сокрушительной силой, что мир перестал существовать. Во мне не осталось ни Лианны, ни страха, ни прошлого. Только взрыв белого света и оглушительная пустота, в которую я провалилась с тихим, разбитым криком.
Пока моё тело ещё билось в конвульсиях, он отстранился. Его лицо было искажено почти болью. Он всё ещё держал меня у стены одной рукой, а другой рванул застёжку на джинсах.
— Смотри, — прохрипел он, и в этом слове была дикая смесь гнева и какой-то чёрной щедрости. — Смотри, что ты со мной делаешь.
Он освободил своё возбуждение и взял себя в руку. Движения были быстрыми, яростными, отчаянными. Он смотрел то на моё потерянное лицо, то на своё тело,
