Тяжесть маминого взгляда я чувствовала почти физически. Но мой собственный взгляд был прикован к Реджи. Его лицо оставалось беззаботным, лёгким, словно он не сказал только что самую нелепую вещь на свете и полностью не сбился с плана.
— В парке аттракционов? — переспросила мама, первой взяв себя в руки. Надо отдать ей должное, её голос звучал лишь слегка напряжённо. — Ты… ты владеешь парком аттракционов?
— О, нет, — ответил он, покачав головой и усмехнувшись. — Я им не владею. Я там просто работаю.
Это была ещё одна из его шуточек? Как тогда, когда он совершенно серьёзно сказал мне, что он вампир?
Я в очередной раз осознала, что не знаю об этом человеке ровным счётом ничего. Может, он и вправду работает в парке аттракционов. Конечно, в этом нет ничего плохого. Просто это совсем не то, что я ожидала услышать. И уж точно не то, что кто-либо стал бы говорить, изображая моего парня. А теперь, когда он это ляпнул, убедить моих родителей в реальности наших отношений стало куда сложнее.
Инстинкт самосохранения наконец сработал. Я решила сделать вид, что он шутит.
— Ох, Реджи, — натянуто рассмеялась я. — Ты такой смешной.
— Я и правда смешной, — согласился он. — А ты нет. Вот почему я был так тронут, когда ты согласилась пойти со мной в парк аттракционов в мой последний выходной.
Если бы мамины брови поднялись ещё выше, они исчезли бы в её линии роста волос.
— И чем же ты там занимаешься, Реджи? — спросила она. — Давно работаешь?
Она так старалась поддержать этот абсурд. Это было так трогательно, что сердце сжалось от вины: она искренне пыталась быть доброжелательной по отношению к мужчине, которого только что встретила, и к нашим «отношениям», которых вовсе не существовало.
— Честно говоря, карнавальщиком я всего пару месяцев, — сказал он. Произнес слово «карнавальщик» с особым смаком. Будто это не нелепость, придуманная на ходу, а любимая работа. — Но делаю там много всего. Веду пару игр. Бросание колец — моё любимое, потому что обожаю момент, когда здоровенные мужики никак не могут попасть кольцом туда, куда хотят, и начинают беситься.
Я украдкой глянула на маму. Она смотрела на Реджи с тем же восторгом, с каким обычно рассматривала невероятно дешёвые антикварные находки на распродаже.
— Ещё я помогаю собирать и разбирать несколько аттракционов, — продолжил он, — это нормально, но куда менее духовно удовлетворяюще, чем наблюдать за тем, как взрослые мужики ведут себя как дети, когда не выигрывают плюшевую игрушку.
Мама посмотрела на меня.
— А почему ты сказала, что познакомилась с ним в офисе? — В её тоне слышалось скрытое обвинение, словно она намекала, что я стыжусь своего «карнавальщика», хотя не должна. Трудно было понять, что именно она имела в виду. К тому моменту мой мозг уже почти перестал работать.
— Я… — начала я. — Просто… дело в том, что… — Я сглотнула. Следить за ходом разговора было всё равно что идти по зыбучим пескам. Почему я не могла выкрутиться из этого?
— Мы действительно встретились в офисе, — пришёл мне на помощь Реджи. — До того как я стал карнавальщиком, я больше десяти лет работал в офисе. Ну, — он усмехнулся, — в основном в офисе. Иногда — в поле. Я занимался компьютерной техподдержкой.
— О боже мой, — воскликнула мама, прижимая руку к груди. — Что же заставило тебя оставить это и стать… карнавальщиком?
Реджинальд чуть повернулся и, наклонив голову в мою сторону, ответил на вопрос мамы:
— Я был очень хорош в своей работе. Получал повышения, прибавки — всё такое. — Он покачал головой. — Но я работал без конца, и душа в этом никогда не лежала. Даже в самом начале.
К моему удивлению, мама понимающе кивнула.
— Так тяжело каждый день ходить на работу, если сердце не на месте. Я восхищаюсь твоей смелостью — найти в себе силы всё оставить и пойти за мечтой.
Он широко улыбнулся ей:
— Спасибо.
— Надеюсь, твои родители тоже поддерживают твой выбор.
На краткий миг его улыбка померкла — настолько быстро, что кто-то менее внимательный, чем я, и не заметил бы. Но он быстро оправился и снова улыбался, как ни в чём не бывало, когда ответил:
— Родители уже мало что могут сказать о моей жизни.
За улыбкой слышалась нотка боли. У него в телефоне даже не было их контактов. Учитывая, каким болтливым он был обо всём остальном, его молчание о семье ясно говорило — за этим что-то скрывалось. История, которую он совершенно не хотел мне рассказывать.
Как бы мне ни было любопытно, он не обязан был давать объяснения. Вообще ничего мне не был должен.
Не раздумывая, я сжала его ладонь. К моему удивлению, он ответил тем же. Рефлекс это был или благодарность за крошечный знак поддержки — я так и не поняла.
В любом случае, пора было сменить тему.
— Мы оба пришли прямо после работы, мам, — соврала я. — Так что умираем с голоду. Мы пойдём перекусим. — Я кивнула в сторону столовой тёти Сью, где длинный стол превратился в импровизированный буфет.
— Конечно, — сказала мама. Она тепло улыбнулась нам обоим. — Не буду вас задерживать. Реджинальд, надеюсь, очень скоро мы с вами ещё поговорим.
Когда мама отошла, в поисках других собеседников, я облегчённо выдохнула:
— Ты в порядке?
— Конечно, — ответил он. Он снова улыбался, но глаза не смеялись. — Я всегда в порядке.
Я не была уверена, что верю ему. Но он уже отвёл взгляд в сторону стола с едой, ясно показывая, что разговор закончен.
— Пойдём? — Он протянул мне руку без слов.
Я сглотнула. Да. Мы продолжаем играть роли. С лёгким кивком себе самой я скользнула рукой под его локоть, стараясь не обращать внимания на то, как приятно было оказаться прижатой к его боку. Странно, впрочем. Вместо тепла от этого жеста я почувствовала лёгкий холод, словно его тело источало прохладу, хотя в доме тёти Сью было очень тепло.
— Голоден? — спросила я.
Он прочистил горло:
— Я поел, прежде чем прийти, — сказал он, бросив на меня выразительный взгляд. — Но давай возьмём что-нибудь для тебя.
Нам пришлось постоять пару минут, пока целая толпа моих двоюродных братьев-подростков не загрузилась по полной, и только потом мы с Реджи смогли подойти к буфету. Он оглядел всё, что выставила тётя Сью, и нахмурился в откровенном неодобрении.
— Амелия, здесь почти ничего нет, что ты могла бы съесть.
Он, конечно, преувеличивал, но не сильно. Имелась овощная тарелка с нарезанной сельдереем, морковью и брокколи и маленькой чашкой соусa ранч в центре — наверняка купленной тётей Сью в Costco. На десерт был аппетитный поднос с клубникой в шоколаде. Всё это я могла есть, хотя соус пришлось бы пропустить. Но три четверти стола занимала огромная серебристая тарелка с горой мясных нарезок и кусочками сыра, а ещё большая хрустальная миска с «знаменитой семейной» макаронами с сыром от тёти Сью — явно для детей. Ничего из этого я не могла съесть без серьёзных последствий для желудка.
Я вздохнула:
— Я же говорила. Моя семья не слишком-то заботится о моих пищевых ограничениях.
