Мне тогда только пятнадцать лет исполнилось. И что я сделал с тех пор? На первом курсе предложил стихотворение в антологию Мэйса[3], и его отклонили, сказали – «слишком наивно».
Эта фраза до сих пор звучала у него в ушах каждый раз, когда он садился что-нибудь сотворить.
– И смотри, с чем я столкнулся. – Он взял из стопки Роба журнал «Универ» и, пролистав, остановился на случайной странице. – Вот, пожалуйста. Какой-то второкурсник, и уже получил заказ от Би-би-си.
– Выскочка, – презрительно фыркнул Роб. – Не обращай внимания. Плюнь и разотри.
– Не могу позволить себе. Из моей школы я первый, кто поступил в Кембридж, насколько мне известно. Дома все ждут, что я… ну не знаю… создам Луну или еще что-нибудь этакое…
– Луна уже есть, Грини. Придется придумать что-то другое.
– А моей стихией всегда была поэзия. Это моя настоящая работа. Это как… как…
– Как дыхание, – подсказал Роб, положив ладонь на сердце.
– Нет. Это не то же самое, что дыхание. Дышать неинтересно, дышать легко, дышать всякий умеет. Поэзия – это… раньше это было и весело, и трудно в лучшем смысле слова, и появлялось такое чувство, что я – больше, чем просто я.
Джо покраснел: если бы перед ним был не Роб, а кто-то другой, он ни за что бы не пустился в такие откровенности.
– Я подал заявление сюда, думая, что здесь превращусь в настоящего поэта, которым и должен стать. Но все вышло наоборот. Я вспоминаю о великих поэтах, которые учились тут раньше, и вижу, что мне до них бесконечно далеко.
– Грини, – сказал Роб, предварительно откашлявшись. – Ты помнишь, что случилось, когда я на первом курсе вступил в Гильдию ассасинов?
– Кто-то расстрелял тебя в упор из банана.
– Верно, – подтвердил Роб и сложил пальцы домиком. – И как же я на это ответил?
Джо скривился:
– Может, я плохой друг, но не помню.
– Я читал отчеты о каждой игре, начиная с великопостной девяносто третьего года, перерыл благословенные архивы, в которых и меня, надеюсь, когда-нибудь упомянут как мастера-ассасина. Я усвоил самый важный принцип игры: стань невидимкой. Но самое главное, я продолжал играть. Результат? Хотя мне еще ни разу не удалось победить, в каждой игре, в которой я с тех пор участвовал, я оставался жив как минимум до пятой недели.
– Ну и что ты хочешь этим сказать?
– А то, что ты попытался попасть в один претенциозный студенческий сборник и тебя не взяли. И что? Продолжай работать, продолжай пытаться.
Роб полез в карман и достал розовый лист бумаги. Скомкал в шарик, зарядил в свой требушет и запустил в Джо. Шарик попал тому прямо в лоб и отскочил в щель между диванными подушками.
– Но-но, полегче, – проворчал Джо.
Он вытащил шарик и развернул его.
Это была рекламная листовка, в которой сообщалось о поэтическом конкурсе. Его название было окружено ореолом из маленьких сердечек: «Стихи о любви на века». Идея конкурса заключалась в том, чтобы объединить начинающих студентов-писателей с актерами, которые исполнят лучшие стихи на празднике в День святого Валентина.
Джо представил, как в полной тишине театра «Эй-ди-си» со сцены несутся сочиненные им строчки. И живо нарисовал себе будущее, которое начнется с этого момента, жизнь, которая в искусстве, слава, когда люди знают твои стихи и ценят их, передают из поколения в поколение, пока хаос твоего существования не будет перезаписан в созданных тобой совершенных произведениях.
– Ну, что скажешь? – спросил Роб.
– Когда крайний срок подачи? – выдохнул Джо.
– Не смотрел. Кажется, где-то здесь.
Он нашел искомое в самом низу листовки. Первое ноября 2005 года. То есть завтра.
Идеальное стихотворение, которое он уже отчетливо представлял, вдруг куда-то испарилось, оставив после себя ужас девственно-чистой страницы. О ком же писать любовные стихи? О девушке, с которой он встречался на первом курсе и которая бросила его через три месяца после знакомства, когда им стало совершенно не о чем говорить друг с другом? Или о девушке, которую он поцеловал возле туалета, когда в последний раз ходил в клуб, и которая пробормотала ему на ухо что-то о том, как любит фильм «Храброе сердце» и тут же отрубилась у него на плече, а потом так и не перезвонила?
– Только не это, – сказал Роб, угадав по лицу Джо, о чем он думает. – У тебя ведь есть какая-то великая Мысль, верно?
Откровение снизошло на него как стихотворение, элегантное и неотвратимое, концовка которого уже видится в первых строках.
– Все это время я думал примерно так: «Не могу поверить, что Роб сравнивает мою поэзию с пребыванием в Гильдии ассасинов». В том смысле, что ты убиваешь людей из банановых пистолетов и картонными мечами. Это же сущее притворство. Дешевая и бесстыдная насмешка над реальным, подлинным миром.
– Ладно, – пробормотал Роб. – Я вот твои увлечения не осуждаю.
– Так и моя поэзия точно такая же, – развел руками Джо. – Я сидел и пытался смастерить требушет из старых газет. Ведь я ни разу даже не был по-настоящему влюблен.
Все равно что смотреть на статую поэта и понимать огромную пропасть между тем, кто ты есть, и тем, кем ты хочешь быть.
– Ну да, в этом-то вся и штука, – добавил он.
– Нет. Штука не в этом. Штука в том, что на тебя давит само место. То есть ты пытаешься сочинять стихи, а сам все время чувствуешь, как на тебя пялится призрак лорда Байрона.
Джо даже вздрогнул:
– Откуда ты знаешь?
– У тебя на подбородке чернила. Ты опять сидел там в той же позе с ручкой в руке. Скажешь, нет?
Джо облизал палец и потер им подбородок.
– Грини! Брось ты читать этот несчастный «Универ». И пялиться на статуи идиотов-аристократов, которые заводили грязные отношения с собственными сестрами. – Лицо Роба вдруг осветилось новой мыслью. – Да и вообще, почему бы не сменить обстановку? Отправиться куда-нибудь в совершенно неожиданное место. Скажем… на Милл-роуд.
– Ты уже называешь совершенно определенное место.
– Вот и отлично. – Роб постучал пальцем по висящей на стенке таблице, где отмечал свой прогресс в игре. – По правде говоря, у меня в Хьюз-холле есть дела, но идти туда одному не очень хочется.
– Ладно, – вздохнул Джо. – Но потом я сразу вернусь, сяду в мусорный бак и буду ждать смерти.
– Договорились, – сказал Роб и посмотрел на часы. – Подожди минутку.
Он юркнул в свою спальню, через несколько минут появился снова, уже в зеленом жилете и соломенной шляпе.
Джо оглядел его с ног до головы:
– Это что, твой наряд убийцы?
– Без четверти час у
