сильнее будет наша позиция.
Он не стал ждать ответа. Развернулся и вышел из комнаты, оставив меня наедине с потрескиванием огня, тяжестью новых знаний и щемящим холодным страхом.
Дверь закрылась с тихим, но гулким щелчком, и я осталась одна. Слова Харальда, холодные и неумолимые, все еще звенели в ушах. «Ты живое доказательство… Им будет проще избавиться от тебя». Я сжала одеяло, пытаясь унять дрожь, которая шла изнутри, из самой глубины, где жила когда-то чужая душа, чью судьбу я теперь несла.
Усталость, тяжелая и влажная, снова накатила на меня, смешиваясь со страхом. Глаза сами собой закрылись. Я не боролась. Темнота за веками была не страшной, а желанной — убежищем от реальности, где я была мишенью. И в эту темноту медленно поплыли образы, уже не обрывками, как ранее, когда я была в бреду, а целой, пугающе ясной сценой.
Я стою в большой прохладной зале дома своего отца. Лучи солнца падают через высокое окно на полированные деревянные стены, играют на серебряных украшениях на столах и на богатой ткани моей одежды. Запах древесины, воска и тонкого аромата сушеных яблок из корзины в углу. Сердце бьется часто-часто, комом стоит в горле. Передо мной две женщины.
Одна — моя матушка, Гуннхильд. Она была поразительно красивой, с лицом, сохранившим ясность и мягкость, словно время лишь слегка коснулось её светлой кожи. Глаза её, большие и синие, как летнее небо, сейчас были полны тревоги и той особой, безмерной любви, что делает лицо матери молодым независимо от возраста. Она была в тонком льняном платье и украшениях — жена ярла, достойная своего положения. Её руки, нежные и умелые, сжимали мои, а в глазах плескался страх. Только что эта отважная валькирия сражалась наравне с мужчинами и не боялась, а сейчас ей было страшно. Страшно отпускать свое единственное дитя одну в неизвестность.
Другая — Алана. Молодая девушка, почти моя подруга, чье лицо с румяными от волнения щеками было мне так знакомо. В ее глазах, живых и умных, читались не только тревога и решимость, но и личная боль. Она переживала за Торвальда. Ее одежда была простой, но отчего-то этот образ очень четко врезался в мою память.
— Гертруда, свет моих глаз, — голос матери дрожал, — это слишком опасно. Пусть пойдет кто-то из воинов. Они мужчины, они смогут постоять за себя в дороге.
— Гуннхильд права, — поддержала ее Алана. Голос ее был тихим, но твердым, и в нем я чувствовала не просто преданность, а личную заботу. — Дорога к конунгу дальняя, через леса и чужие земли. Ты одна, девушка из знатного дома…
Я качаю головой. Внутри не моя, а её уверенность, твердая и горькая, как полынь. Голос, который звучит из моих уст, звенит чужим, но знакомым тембром, полным вины и решимости.
— Нет. Это должна быть я. Потому что вся эта ненависть… вся эта беда началась из-за меня. Из-за моего отказа.
В глазах матери боль и понимание. Она знает. Все в доме знают.
— Я отказала ему, — слова вырываются, обжигая губы. — Я отказала ярлу Эйрику. Отец поддержал меня. Он сказал, что не отдаст свою единственную дочь против ее воли, а она отказала ему в лицо. Мы оскорбили его гордость. Его честь, как он это понимает. И теперь… теперь он хочет стереть с лица земли не только наш дом, но и все подвластные отцу земли, всех наших людей, чтобы не осталось и воспоминания об этом унижении. Чтобы все знали: никто не смеет отказывать ярлу Эйрику.
Я чувствую, как по её щекам катятся горячие слезы. Это смесь страха, ярости и непомерной тяжести ответственности.
— Я понесу эту весть конунгу, — говорю я, вытирая щеку тыльной стороной ладони. — Я расскажу ему всё. Не только про готовящееся нападение, но и про причину. Про нашу с отцом “вину” этим человеком. Я должна. Это мой долг. Мой грех.
— Ты ни в чем не виновата, — успокаивает меня мать. Она обнимает меня, прижимая к груди, пахнущей нежным ароматом лаванды и чистого льна. Её плечи содрогаются от беззвучных рыданий. Алана понимающе кивает. В ее глазах я видела не только благословение и печаль, но и отражение собственного беспокойства.
— Иди, дитя, — шепчет матушка, и в ее голосе дрожит сдерживаемое волнение. — Неси свою правду. Да хранят тебя боги на пути. И помни дорогу…
Я вздрогнула и открыла глаза. По моему лицу текли слезы — настоящие, соленые, жгучие. В груди стоял комок, душивший рыдания. Я не просто узнала, я прочувствовала. Весь ужас, всю отчаянную храбрость той девушки. Это было её воспоминание, но теперь оно жило во мне раной, которая вдруг раскрылась и закровоточила.
Дверь приоткрылась бесшумно. В проеме, озаренная светом из коридора, стояла Хельга. Она вошла, закрыла дверь и подошла к кровати. Её пронзительные глаза изучали мое заплаканное лицо, опухшие от слез глаза.
— Ты что-то вспомнила, — констатировала она, не спрашивая. В её голосе не было ни удивления, ни давления. Была лишь тихая готовность слушать.
Я не смогла ответить. Вместо слов из меня вырвалось сдавленное беззвучное рыдание, а потом еще одно. Я сжалась в комок, трясясь от непривычных, чужих, но таких сильных эмоций. Плакала та девушка, чье тело я занимала. Плакала о своем большом светлом доме, о страхе за родных, о друзьях, таких как Алана и ее названный брат Торвальд, о слугах, о невыносимой тяжести, которую она добровольно взвалила на свои хрупкие плечи.
Хельга не сказала ни слова. Она села на край кровати, её твердая теплая рука легла на мое вздрагивающее плечо. Она не обнимала, не причитала. Она просто была рядом, молчаливая скала в моем море отчаяния.
И постепенно, между рыданиями, слова стали находить дорогу наружу. Сначала сбивчиво, путано, потом все яснее. Я рассказала ей всё. Не как пересказ сна, а как исповедь. Про гордого отца ярла Хроальда, не пожелавшего отдать дочь против ее воли. Про свой — её — отказ. Про смертельную обиду Эйрика. Про подслушанный Аланой, молодой травницей и моей подругой, приказ о тотальной резне, о мести, которая должна была смести с лица земли целое поселение, чтобы стереть память об оскорблении. Про решение идти к конунгу одной, потому что это была её вина, её обязанность.
Я говорила и плакала, проживая заново тот разговор в большом зале отцовского дома, тот страх, ту решимость. Хельга слушала не перебивая. Лишь иногда её пальцы слегка сжимали мое плечо, а в темных мудрых глазах мелькало понимание глубже любого слова.
Когда я
