замолчала, окончательно выдохшись, в комнате снова воцарилась тишина.
— Тяжелую ношу ты несла, дитя, — тихо произнесла Хельга. Её голос звучал мягче, чем я когда-либо слышала. — И не по годам, и не по силам. Но ты была права. Это была твоя дорога. Твоя честь.
Она вытерла мои щеки краем своего простого платья, жест неожиданно материнский.
— Теперь отдыхай. Ты сделала важное дело. Для себя и для нас всех, — сказала она, вставая. Её лицо снова стало собранным, решительным. — Я позову сына. Ему нужно это услышать. Из твоих уст.
Она вышла, и вскоре я услышала её тихий, но властный голос в коридоре, обращенный, судя по всему, к Ульфу, дежурившему у двери: — Ступай, позови конунга. Скажи, что девушка кое-что еще вспомнила. И что ему нужно это знать.
Конунг Харальд
Я сидел в своих покоях, обхватив голову руками. Пальцы впились в густые волосы, но боли не чувствовал — лишь глухое, оглушающее давление мыслей.
Гертруда здесь. Спасена. Под одной крышей со мной.
А я… я словно холодный истукан. Вместо теплых слов — жесткие приказы. Вместо облегчения после её пробуждения — ледяное предостережение об опасности.
Ты живое доказательство. Им будет проще избавиться от тебя.
Говорил правду, но эта правда сейчас казалась мне коварным шипом, брошенным в самое сердце. Как воин я знал: трезвый расчет — лучшая защита. Но как мужчина, видящий перед собой хрупкую, отважную девушку с глазами, полными боли, чувствовал лишь стыд. Стыд за свою холодность.
— Харальд, — тихо назвал я себя, глядя на отражение в полированной поверхности бронзового кубка. — Сын Ингвара и Хельги, конунг Хеймдалля. И бесчувственный камень.
Встал, решительно откинув мысли. Нужно было заниматься делами: укреплять стены, расставлять охрану, думать о том, как защитить её и себя от людей Эйрика, которые хотят вызволить его из заточения любым способом. Но в груди, под слоями ответственности и привычной твердости, что-то колыхалось — незнакомое, тревожное. Пытался загнать это чувство в глубину, но оно сопротивлялось, как дикий зверь в клетке.
Именно в этот момент в дверь постучали.
— Конунг, — сказал Ульф, войдя и склонив голову. — Ваша матушка послала за вами. Девушка вспомнила что-то ещё. Говорит, вам нужно это знать.
Почувствовал, как сердце сделало резкий тяжелый толчок. Не страх, нет. Что-то похожее на предчувствие, на сдвиг земли под ногами.
— Что именно? — спросил я, уже поднимаясь.
— Не сказала. Но госпожа Хельга была… серьёзной.
Отчего-то эти слова заставили того внутреннего зверя вздрогнуть. Сжал кулаки, ощутив вдруг собственную грубую силу, так не подходящую для комнаты, где рыдала хрупкая девушка.
— Иду.
Вышел, широко шагая по коридорам крепости. Деревянные стены, лампы в железных держателях, знакомые запахи дыма — всё это было моим миром, миром силы и власти. Но сейчас я шагал к чему-то другому. К чужой боли, которую не мог позволить себе ощущать слишком глубоко, но которую обязан был понять.
«Успокойся, — говорил я себе, регулируя дыхание. — Держи лицо. Она не должна видеть, не должна знать.»
Ульф остановился перед знакомой дверью. Я, не дав себе времени на раздумья, толкнул её и вошёл.
Первое, что я увидел, — её лицо. Бледное, но уже не искажённое всхлипами. Слезы высохли, оставив лишь лёгкую влажность на щеках и странное, почти пустое выражение в глазах — выражение человека, который выложил всё, что у него было внутри, и теперь просто существует. Она сидела на кровати, опираясь на подушки, и её взгляд встретился с моим. В этом взгляде не было ни страха, ни просьбы. Была лишь усталая правда.
Хельга стояла рядом, её тёмные глаза изучали меня. В них читалось: «Это важно. Слушай».
— Матушка сказала, ты вспомнила что-то, — начал я, стараясь сделать свой голос нейтральным, деловым. Не приближался, оставаясь на расстоянии, словно её печаль была огнём, который мог меня опалить.
Гертруда медленно кивнула.
— Да. Всё… я вспомнила всё. Почему оказалась на том озере одна. Почему Эйрик хочет уничтожить дом моего отца.
— Расскажи, — сказал я.
И она начала. Сначала голос был тихим, почти беззвучным, но постепенно набрал силу. Она рассказывала о ярле Хроальде, её отце, о его гордости и чести. О своей матери, валькирии, которая тогда была просто матерью, страшащейся отпустить единственную дочь. Об Алане, молодой травнице и подруге. О ярле Эйрике и его сватовстве. О своём отказе. О смертельной обиде, превратившейся в планы полного уничтожения. О подслушанном приказе. О своей решимости идти к конунгу одной, потому что это была её вина. Её обязанность.
Я слушал. Не двигаясь, не прерывая. Лицо оставалось каменным, но внутри всё переворачивалось. Видел не просто историю. Видел её. Девушку, которая не пряталась в безопасности дома, не отдала свою судьбу в руки других, а взяла на себя крест, который мог её сломать. Отвагу, смешную почти, если учитывать её возраст и положение, но такую чистую и жёсткую, что в моём мире, полном расчётов и силы, она казалась редким, почти чудесным металлом.
Когда она закончила, в комнате повисла тишина. Я почувствовал, как напряжение, которое так старательно держал в себе, начало рассыпаться.
— Ульф, — сказал я, и голос был чуть грубее обычного, — ступай. Отдохни.
Мужчина поклонился и вышел.
Хельга взглянула на меня, затем на Гертруду. В её глазах было удовлетворение, но также и проницательность. Она видела что-то в моей застывшей позе, в слишком тщательном контроле над дыханием.
— Я оставлю вас, — сказала она мягко. — Ты нужен ей сейчас больше, чем я.
Я почти не услышал этих слов. Моё внимание было полностью приковано к девушке на кровати. Когда матушка закрыла дверь, я медленно, словно каждое движение требовало невероятного усилия, приблизился.
— Я… сам подежурю у твоей постели, — сказал я, и эти слова звучали странно в моих собственных ушах. Конунг, дежурящий у постели девушки? Но это было не дежурство. Это было что-то другое.
Я не сел. Стоял рядом, моя огромная фигура казалась неуместной в этой комнате с женскими запахами и следом печали. Но я стоял.
— Ты сделала правильно, — сказал я наконец, и это была первая искренняя, не связанная со стратегией вещь, которую я сказал ей. — Даже если путь был опасен. Даже если… ты почти погибла.
Остановился, боясь продолжить, боясь, что голос выдаст что-то большее.
Гертруда взглянула на меня. В её уставших глазах появился крошечный проблеск понимания.
— Я знала, что это моя обязанность, — тихо ответила она.
Я смотрел на её руки, тонкие и белые на тёмном одеяле. Вспомнил, как они дрожали, когда я вытащил её из воды. Как она цеплялась за жизнь даже
