сказала я тихо.
Харальд стоял еще мгновение, неотрывно глядя на меня.
— Тогда спи. Я буду здесь, — затем он медленно, почти незаметно кивнул.
И он вернулся к скамье у очага. Я закрыла глаза. Тень от его фигуры, сидящей у огня, была последним, что я видела перед тем, как сон снова забрал меня в свои объятия.
Глава 12
Я проснулась до рассвета, когда серый свет только начал пробиваться сквозь щели в ставнях. В комнате было холодно, догоревший очаг уже не давал тепла, лишь запах пепла и древесного угля висел в воздухе.
Мое тело ныло от неподвижности, но разум был странно ясен. Я повернула голову на подушке.
Харальд все еще был здесь. Он сидел на той же скамье, но его поза изменилась. Голова склонилась на грудь, могучие плечи слегка опустились. Он дремал. Даже во сне его лицо не было полностью расслабленным. В уголках глаз залегли глубокие морщины усталости, а пальцы одной руки слегка шевельнулись, будто продолжая держать невидимый меч. Казалось невероятным, что этот человек, в чьих руках была судьба огромных земель, провел ночь на скамье у остывающего очага, сторожа мой сон.
Я смотрела на него, не осознавая, как долго, пока он внезапно не вздрогнул и не открыл глаза. Не так, как просыпаются ото сна — медленно, смущенно. Он проснулся мгновенно, всем своим существом, и его взгляд, острый и настороженный, сразу же нашел меня в полумраке и уставился в упор. В его глазах не было сонливости, лишь привычная мгновенная сосредоточенность.
— Ты не спишь, — сказал он, не спрашивая, а утверждая. Его голос был хриплым от ночной тишины.
— Я… только что проснулась, — ответила я, чувствуя неловкость от того, что рассматривала его, пусть даже и во сне. — Конунг… почему вы все еще здесь? Почему не поручите охрану кому-то другому? Хотя бы тому воину… Ульфу, что спас меня от людей ярла Эйрика. Вы же должны отдыхать.
Он смотрел на меня, не отводя глаз. Казалось, он взвешивал мой вопрос, измеряя его глубину.
— Тебе было бы спокойнее, если бы у дверей стоял Ульф? — спросил он наконец, и в его тоне была не грубость, а попытка понять.
Я запнулась. Не ожидала такого поворота.
— Нет… я не об этом. Я просто не хочу доставлять вам лишних хлопот. Вы конунг. Вам не подобает сидеть стражем у постели… у моей постели.
Он медленно выпрямился в кресле, и кости его хрустнули тихим сухим звуком.
— Ты ценный свидетель, Гертруда. И дочь ярла Хроальда. Это достаточная причина для личной охраны конунга, — произнес он формально, но в его словах прозвучала какая-то нота, заставившая меня копнуть глубже.
— А если бы я не была дочерью ярла? — спросила я, поддавшись внезапному порыву. — И не была бы свидетелем? Тогда вы поручили бы меня своим людям? Отослали бы в общую комнату для женщин?
В комнате повисла тишина. Свет за окном медленно набирал силу, окрашивая его лицо в холодные пепельные тона.
— Нет, — ответил он тихо, но очень четко. — Не поручил бы.
Мое сердце сделало странный, непонятный толчок.
— Почему? — выдохнула я. — Ведь я вам… не нравлюсь. Вы всегда были так холодны со мной.
Он замер. Казалось, он даже перестал дышать на мгновение. Потом он медленно, будто с огромным усилием, оторвал взгляд от моего лица и уставился в потухший очаг.
— С чего ты взяла, что ты мне не нравишься? — его голос был низким, натянутым, как тетива лука.
Это был вопрос. Вопрос, который обнажил что-то между нами.
— Вы почти не смотрели на меня, когда я пришла в себя, — сказала я, и голос мой дрогнул, несмотря на все старания. — Говорили только об опасности, о долге, о стратегии. Вы называли меня «доказательством». Как вещь. Ваше лицо было… каменным. Таким же, как сейчас. Да и до всех этих событий мы с вами едва парой слов обменялись. Мне казалось, что вы меня сторонитесь и я вам неприятна.
Он резко поднял на меня глаза, и в них вспыхнуло что-то живое, почти болезненное.
— Каменным, — повторил он, и это слово прозвучало как обвинение, брошенное самому себе. — Да. Потому что иначе я бы не смог говорить с тобой вообще. Потому что, если бы я позволил себе увидеть не «доказательство», а девушку, которая чудом выжила, которая была готова умереть ради своих… если бы я увидел страх в твоих глазах и усталость на твоих плечах… я бы не смог быть тем, кто должен тебя защитить. Мне пришлось бы быть… кем-то другим. А я не могу себе этого позволить. Не здесь. Не сейчас.
Он замолчал, словно сказал слишком много. Воздух в комнате стал густым и звонким от невысказанного.
— Так, значит… это не неприязнь? — спросила я почти шепотом.
— Это щит, Гертруда, — ответил он с той же усталой прямотой. — Грубый, неудобный, может быть, даже обидный щит. Но пока в этих стенах есть хоть одна тень, угрожающая тебе, я буду держать его поднятым. Даже если за ним… — он оборвал себя на полуслове и снова отвернулся к очагу, закончив мысль лишь сжатием кулаков на коленях.
Я лежала, пытаясь переварить его слова. Холодность как щит. Каменное лицо как защита. Не от меня, а для меня. Это было так непохоже на все, что я знала. Так сложно и… так одиноко. Для нас обоих.
За окном прокричал первый петух, разрывая предрассветную тишину. Харальд поднялся со скамьи, его движения снова стали плавными и полными власти, будто этот разговор стер с него верхний слой усталости.
— Отдыхай еще, — сказал он. Уже конунг, а не тот человек, что только что говорил о щитах. — Позже Хельга придет с едой. А я… у меня есть долг, который не терпит отлагательств.
Он направился к двери, но на пороге задержался, не оборачиваясь. — И нет, — сказал он так тихо, что я едва расслышала, — ты мне не не нравишься. Совсем наоборот.
И, прежде чем я успела что-либо ответить, понять, осмыслить эти слова, дверь за ним мягко закрылась, оставив меня одну в комнате, где пепел в очаге был еще теплым, а в воздухе висело необъяснимое, тревожное и живое «совсем наоборот».
Я лежала, уставившись в потолок, пытаясь заставить себя снова уснуть. Но слова «совсем наоборот» жужжали в ушах, как пойманная в банку оса, не давая покоя. Каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела его лицо в полумраке, уставшее, строгое, а в глазах тот самый болезненный живой огонь, который он так
