держу руку на румпеле, пока Экер натягивает канат, поднимая грот. И мы движемся на всех парусах, рассекая воду.
Я показываю ему на свободный конец, а затем на специальную ручку.
– Привяжи здесь канат.
Он повторяет узел, который я показала ранее, и я улыбаюсь, впечатленная тем, как быстро он его освоил.
– Пригнись. Я собираюсь повернуть гик.
Экер сидит напротив, лицом ко мне, прижав ноги к моим.
Я поворачиваю румпель, и гик отклоняется в сторону, заставляя лодку накрениться. Когда мы поворачиваем, вода плещется у самого края лодки. Я слежу за компасом и парусами, подбирая идеальное сочетание ветра и направления. Когда нос лодки поворачивается на северо-восток, она немного теряет наклон, и мы устремляемся вперед уже на приличной скорости.
Закрыв глаза, я позволяю ветру обдувать мое лицо. Я сделала это. Я смогу ступить на сушу. Если, конечно, мы до нее доберемся. В Элэхе и раньше случались дезертирства, но никто не знает, чем они заканчивались. Кента далеко, до нее надо долго плыть на маленькой рыбацкой лодке, но это единственный вариант, который у нас есть.
Когда я открываю глаза, Экер пристально смотрит на меня.
– Что еще? – вырывается у меня.
На его лице появляется чуть заметная улыбка и сразу же исчезает.
– Я впечатлен. Вот и все.
Я стыжусь румянца, окрасившего щеки. Уединенность лодки и бескрайний океан вокруг сводят на нет все мои попытки выдержать его взгляд.
– Выходит, тебя так легко одурачить, да?
Он морщит нос, но на его лице появляется игривое выражение.
– Я слышал, как гвардейцы Кея болтали о том, что его будущая жена на удивление хорошо владеет мечом.
Я съеживаюсь.
– Не будь в этом так уж уверен. Я ничто по сравнению с тобой.
– Это что, комплимент?
– Нет.
Он смеется.
Через мгновение я спрашиваю:
– Если ты все время мог так сражаться, то почему просто… не сбежал?
Он качает головой из стороны в сторону.
– Я мог сбежать, но мне нужно было понять, насколько глубоко ты погрузилась в их общество, насколько глубоко проникла магия Кея. И мне было необходимо, чтобы ты начала мне доверять.
С его стороны самонадеянно полагать, что я доверяю ему сейчас, но в его словах есть доля правды. Я села в эту лодку вместе с ним после того, как он в одиночку вывел из строя четырех натренированных мужчин. Я либо последняя дура, либо отчаялась. А может, и то и другое.
– Ты сражаешься так, будто уже бывал в бою.
Это утверждение меняет что-то в его поведении. Почти неуловимо, но все же заметно по глазам.
– Я пошел в армию, когда мне едва исполнилось тринадцать, и в тот же год участвовал в первой битве.
От образа юного жилистого подростка с темными волосами, сражающегося наряду со взрослыми мужчинами, сводит живот. Только отчаяние учит воинов убивать с такой жестокостью, которую проявил он. Он не выказывал ни малейших колебаний, когда убивал гвардейцев элэха, и в его глазах не было ни капли нерешительности, когда он собирался убить Кея.
– Но почему? Неужели кента так нуждались в новобранцах, что брали на службу даже детей?
Он никак не реагирует на мои слова, хотя в них явно слышалось отвращение.
– Те кента, которых ты видела на Рынке, не дают объективного представления о том, как живется моему народу. Мы уже несколько десятилетий то вступаем в конфликт с соседней территорией, то прекращаем его. Для нас нет ничего необычного в том, чтобы мальчики поступали на службу в подростковом возрасте. Мой друг вступил в армию, поэтому я тоже пошел.
Я с трудом сдерживаю презрение.
– Если верить твоим словам, все войны и конфликты должны были прекратиться, когда вы изгнали Рена.
В его глазах вспыхивает гнев.
– Так оно и было. Сотню лет мы прожили в мире. Только после твоего похищения все разладилось.
Я саркастично отвечаю:
– Ну что ж, в таком случае прими мои извинения за то, что меня похитили.
– С тобой всегда так сложно? – спрашивает он.
– Выходит, я бросаю всю прежнюю жизнь, чтобы отправиться в неизвестный мне край, притом раздираемый конфликтами, и теперь я, похоже, застряла на этой лодке вместе с тобой.
На его челюсти дергается мускул, когда он задумчиво смотрит на воду.
– Осирис, предводитель Руазона, признался, что это он похитил тебя, и твоя мать убила его.
Но теперь мы оба знаем, что он этого не делал.
– Я так и не смог выяснить, почему он признался в том, чего не делал, – говорит Экер, – ведь он знал, что его ждет смерть. Когда его брат Крайз унаследовал трон, он вновь призвал всех к революции, ведь втайне он симпатизировал Рену еще во время войны против элэха. С тех пор мы то ведем с ними войну, то нет.
Наступает тишина, прерываемая лишь плеском волн о корпус лодки и хлопаньем парусов. Большую часть ночи мы проводим, погрузившись в собственные мысли на противоположных концах палубы.
Когда из-за сильной волны лодка кренится, он морщится от боли. Я привязываю румпель, чтобы он не двигался, и, собрав все необходимое, усаживаюсь рядом с ним. Он задирает рубашку, не дожидаясь вопроса. Его бок покрыт слоем липкой крови, смеси засохшей и свежей.
– Почему ты ничего не сказал? – Я пытаюсь отлепить марлю, и он сквозь зубы втягивает воздух.
– О, понятия не имею, – отвечает он, в его голосе звучат боль и насмешка.
Я улыбаюсь. Ничего не могу с собой поделать.
Я беру кинжал, и он замирает, когда я просовываю лезвие под повязку и быстрым движением срезаю ткань с тела.
Из раны сочится свежая кровь.
– Надо наложить швы.
Он кивает, как будто уже думал об этом.
Я достаю из кучи рыболовных принадлежностей то, что нужно: леску, крючок и остатки мази. Я начинаю закрывать люк, когда из его глубины выкатывается темная бутыль и ударяется о борт. Улыбнувшись, я поднимаю ее и смотрю на него.
– Смотри, что я нашла.
Он протягивает руку и берет бутыль. Откупорив ее, он подносит ее к носу и скорчивает гримасу ужаса.
– Ты что, хочешь меня убить?
– В Элэхе медовая настойка считается контрабандой, так что невозможно сказать, сколько времени она была там спрятана.
Он в последний раз нюхает жидкость, прежде чем сделать глоток и сморщиться.
Затем он задирает рубашку и выливает медовую настойку на рану. Он стонет сквозь зубы, жилы на его шее и груди вздуваются, когда он сжимает кулаки, ожидая, когда жжение пройдет, после чего испускает шумный вздох облегчения.
После этого он ложится на спину и смотрит
