моим, врезался в память, как раскаленный гвоздь.
Когда звук ее шагов и ее крики окончательно стихли, зал погрузился в мертвую тишь. Отец медленно поднялся с трона и спустился ко мне. Он выглядел постаревшим на десять лет.
— Ты поймешь, что я прав, сын, — сказал он тихо, глядя на мое скованное заклинанием тело. Его рука коснулась моего плеча, и в прикосновении была не сила, а тяжелая, усталая грусть. — Ты возвращаешься на Стену. Сегодня же. Эта… Мирабель, лишенная магии и лживого знака, предстанет перед судом. А ты… тебе нужно время. Чтобы одуматься. Чтобы эта дурманная страсть прошла.
Глава 30
Хлоя
Здесь тихо…. Здесь всегда тихо. Только гул вентиляции — ровный, бесконечный, как дыхание огромного металлического зверя. Он гудит где-то за стенами, за потолком, за полом, проникает в каждую клеточку этого белого, стерильного пространства, которое они называют «камерой временного содержания».
Временного.
Я усмехаюсь про себя, глядя в потолок. Мои крылья прижаты к спине, перетянуты светящейся лентой. Она пульсирует слабым синим светом в такт моему сердцебиению — магия, подавляющая магию. Каждый раз, когда я пытаюсь пошевелить крыльями, лента сжимается, впиваясь в тело тупой, ноющей болью. Я перестала пытаться через час после того, как меня сюда привели. А сколько часов прошло? Я сбилась со счёта.
Руки… руки свободны. Наручники сняли, когда завели в камеру. Здесь не нужны наручники. Здесь есть стены. Белые, гладкие, без единого угла, без единой щели. Дверь не видна, когда закрыта — просто часть стены. Только лёгкое шипение воздуха выдаёт, где находится выход.
Я сижу на узкой койке, привинченной к полу. Обхватила колени руками, прижалась к ним лбом. Волосы упали вперёд, закрывая лицо. Так легче. Не видеть эту белизну. Не видеть ничего.
Воспоминания прокручиваются в голове снова и снова, как заезженная запись.
Ужин. Смех. Инга, наливающая нам тот странный напиток. Алик, смотрящий на меня через стол. Мэтт, его рука на моём плече. Тепло. Безопасность. Я чувствовала себя… дома. Впервые за долгое время.
А потом — темнота.
Я очнулась уже здесь. В этой белой коробке. Надо мной склонился человек в чёрной форме с бледным, ничего не выражающим лицом. Он сканировал меня каким-то прибором, смотрел на показатели, кивал сам себе. Я спросила: «Где я?» Он не ответил. Вышел. Дверь закрылась.
Я кричала. Сначала звала Алика. Потом Мэтта. Потом просто кричала, била кулаками в стену, пока костяшки не разодрала в кровь. Никто не пришёл.
Тогда я села на эту койку и попыталась понять, что произошло. И чем больше я думала, тем страшнее становилось.
Мэтт вёл меня. Я помню его руку на своём локте, помню его лицо — пустое, чужое, неживое. Помню, как Инга шла сзади. Помню укол в шею. А потом — ничего.
Значит, они заодно? Мэтт и Инга? Или Мэтт предал нас всех? Или его заставили? А Алик? Где Алик? Тоже здесь? В другой такой же камере?
Вопросы роятся в голове, как потревоженные осы. Жалят, не дают покоя, заставляют сердце биться быстрее, хотя, казалось бы, куда уж быстрее.
Иногда ко мне заходят. Двое в белых халатах. Они берут кровь, смотрят крылья, записывают показатели. Я пыталась с ними говорить — бесполезно. Они смотрят сквозь меня, как на лабораторную мышь. Иногда я слышу их разговоры между собой: «биоматериал стабилен», «регенерация тканей выше ожидаемой», «интересный образец».
Образец. Я — образец!
Сегодня приходил другой. Не учёный. Офицер. Высокий, седой, с холодными глазами. Он долго смотрел на меня через прозрачную стену (я не знала, что она прозрачная с их стороны, пока он не коснулся её, и поверхность не замерцала). Потом вошёл.
Я встала. Попыталась выглядеть смелой, хотя внутри всё дрожало.
— Хлоя, — сказал он. Не спросил — констатировал. — Меня зовут генерал Кроу. Я курирую отдел ксенобиологии.
Я молчала, смотрела на него. Ждала.
— Ваш случай уникален, — продолжил он, будто не замечая моего молчания. — Живая фея с неконтактной планеты. С полноценными крыльями и подтверждённой магической активностью. Завтра вас переведут в основную лабораторию для углублённых исследований.
— Я хочу домой, — сказала я. Голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Я не давала согласия.
Он посмотрел на меня с лёгким удивлением, будто заговорил стул.
— Ваше согласие не требуется, — ответил он просто. — Вы — внеземной биологический образец. По законам Федерации, все внеземные формы жизни, не входящие в дипломатические миссии, подлежат изучению в научных целях.
— Я не «форма жизни», — прошептала я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Я — Хлоя. Я умею говорить. У меня есть чувства. Я хочу домой!
Он посмотрел на меня ещё секунду, потом развернулся и вышел. Дверь закрылась с тихим шипением.
Я упала на колени.
Никто не придёт. Они не знают, где я. Алик и Мэтт… может, они тоже здесь. Может, они мертвы. Может, Инга всё подстроила. Я не знаю. Я ничего не знаю.
Лежу на койке, свернувшись калачиком, и смотрю в стену. Слёз уже нет. Высохли. Внутри только пустота и холод.
Здесь тихо. Здесь всегда тихо. Только гул вентиляции.
Временами мне кажется, что я схожу с ума. Я начинаю разговаривать сама с собой. Рассказываю себе истории о Мальве. О том, как пахнет утром цветущий жасмин. О том, как светятся ночные мотыльки в парке. О том, как Алик смотрел на меня в ту ночь, когда мы остались вдвоём.
Я не знаю, что случилось с ним. Я не знаю, почему Мэтт вёл меня, как куклу. Я не знаю, где правда. Но я знаю одно: они были единственным светом в моей жизни за последние недели. И теперь этот свет погас.
Я закрываю глаза и пытаюсь представить, что я дома. В своей маленькой кухне, где пахнет мёдом и травами. Где за окном поют птицы, а по утрам прилетают соседки поболтать.
Но вместо этого я слышу только гул вентиляции, и тишину. Бесконечную, давящую тишину.
— Алик, — шепчу я в пустоту. — Мэтт. Где вы? Почему вы не идёте?
Ответа нет.
Я засыпаю, и мне снится, что я лечу. Надо мной звёзды, подо мной — облака Мальвы. Я свободна. Я счастлива.
А потом я просыпаюсь. И снова вижу этот белый потолок. И слышу этот гул. И понимаю: никто не придёт. Я здесь одна. Навсегда.
— Мамочка, — шепчу я, как маленькая. — Мне страшно.
