мрака и голубого пламени сплелись в опасный, завораживающий свет.
А пальцы мои — медленные, но уверенные — нашли чёртов алый галстук, сжали его и потянули к себе, разрывая остатки дистанции между нами. Я ударила первой — поцелуем, сладким и тягучим, как запретное вино, которое пьёшь, точно зная, что оно отравлено. Но пьёшь всё равно.
Потому что лучше умереть от яда, чем жить без вкуса.
И в тот миг весь мой легкомысленный рой бабочек в животе изящно и безжалостно превратился в снасти для глубоководного чудовища. Его краткое онемение даровало мне иллюзорный шанс отступить, но тут же взорвалось безудержной вспышкой страсти — яркой, пугающей, пьянящей — и утянуло меня на дно самой мрачной бездны, где нас нельзя было уже спасти.
Его губы — горячие, жадные — впились в меня так, словно иного шанса никогда и не будет. Руки, не смевшие прежде коснуться меня и пальцем, теперь с упоением скользили по алому шёлку платья, прижимая к себе так, что в рёбрах отозвался хруст. Выгнувшаяся дугой спина, изящно подчиняющаяся каждому его движению, и один мой сорвавшийся стон в его губы — были первопричиной конца всего мира.
Ведь я рассмеялась, когда он рывком усадил меня на край кухонной тумбы, почти с утробным рычанием скользя по моей шее поцелуями и укусами, которые мне были обещаны. Но, не насытившись, вновь перехватил мои губы так, что слова смешались с вязью поцелуя, и в этом обжигающем шёпоте звучала победа:
— Нет… не ошибся. Тебе явно не плевать.
Я заткнула его поцелуем, не позволяя разрушить хрупкую сказку, в которой всё было так сладко и горячо, что не хотелось наступления этого грёбаного «конца». Ведь мне вдруг так явно понравилось быть жертвой вихря эмоций, добровольной заложницей инстинктов, которые прижимали к нему провокационно ближе.
Винсент, будто читая мои мысли, медленно, почти лениво скользит ладонью под подол платья в поисках тонкой резинки белья… И, не находя её, кажется, звереет.
Его дыхание тяжелеет. В глазах вспыхивает тёмный голод. А в уголках губ рождается усмешка — та самая, от которой кровь в жилах вскипает ртутью, а колени подкашиваются не от слабости, а от предвкушения.
Я прикусываю губу, натягиваясь, точно взведённая струна. И этот жест только подстёгивает его. Пальцы скользят по влажному шёлку кожи — издевательски медленно, с филигранной расчётливостью движений, обжигающих каждый сантиметр с точностью профи и жестокостью палача.
Ведь этот монстр резко останавливается, высекая из меня почти обиженный стон, чтобы так невинно спросить:
— Я пересёк черту?.. — его голос хриплый, низкий, с лёгкой насмешкой, но он звучит как вызов, а не вопрос.
И я знаю: мои глаза в этот момент — сама бездна, в которой уже полыхал злой огонь. Тот самый, что готов был сжечь ещё сотню миров, если он ещё раз осмелится остановиться.
— Винсент! — почти угрожающе прорычала я. Это был приказ и мольба, сплетённые в один нервный, пульсирующий ком.
И он, не требуя больше слов, продолжил, сменив кардинально тон. Резкий, властный рывок — и я оказалась в горизонтальной плоскости, разложенная на столе, словно изысканное блюдо, которое не терпит ожидания. Оно, как полагалось, подавалось горячим. Почти шипящим от нетерпения и взрывающихся чувств в глубине, которые, точно взрыв сверхновой, вспарывали мой живот.
— Я же говорил, что язык любви — это поступки, да? — его усмешка была настолько порочной, что могла стать смертным грехом. А взгляд — тем самым лезвием, на которое я готова была напороться.
И когда он опустился на колени, это было не покорство, а извращённая, беззастенчивая молитва — та, что не просит милости, а требует жертвы. А я безоговорочно уверовала в его проклятый язык любви, когда он стал поклоняться мне, как богине, вознося на пьедестал выше любого, на котором я когда-либо стояла.
Эпично, ярко и с солоноватым вкусом.
Это было нечто за гранью слов: симфония, которую невозможно сыграть дважды. Эйфория, вплетающаяся в каждую жилку. И крах, манящий своей ядовитой сладостью.
Именно это чувство пытались воспевать в слюни убивающиеся по мне поэты, художники и бандиты, разбивающие свои кулаки и сердца в мою честь — то, как я плавилась с ним в тех преломляющихся лучах рассвета и хотела его всего, моля не останавливаться.
Всё ради того, чтобы в один миг разлететься под его прикосновениями на осколки и витражи тех храмов, которые раньше я боготворила в себе. Теперь же за этим распадом следил тот, кто, не дрогнув, собирал из меня что-то новое, дикое и живое.
Нечто бесконечно совершенное в его глазах.
И только потому я поднималась к нему, будто во сне, и тянулась за добавкой, зубами срывая ещё один жгучий поцелуй, а с брюк — ремень. Ведь у безумия был затянутый дымом желания слепой зрачок, срывающий с моих губ хриплое признание:
— Хочу тебя. Всего. Сейчас.
Винсент на секунду отстранился, бережно удерживая моё лицо ладонями, и произнёс так мягко, что каждое слово впилось в кожу нежнее, чем поцелуй:
— Я твой. Ты — моя.
Лёгкий щелчок пальцев прозвучал так, будто в комнате хрустнул лёд. Снятое заклинание тишины ещё дрожало в воздухе, когда в тот же миг раздался холодный голос, пробирающий до костей:
— Ошибаешься, Гидеон. Она, как ни крути, общественное достояние.
И всё рухнуло в один миг, осыпаясь, как карточный домик под порывом ледяного ветра. Будто в раскалённый костёр выплеснули ведро холодной воды, и огонь, в котором я горела, с шипением погас, рассыпаясь мокрым пеплом в мёртвой тишине.
Мы с Винсентом сперва замерли, а потом, будто по негласному сигналу, синхронно обернулись к арке двери. Там, в полукруге, выстроился десяток стражей, целящихся в нас без малейшей тени сомнения.
Их командир, увешанный золотыми звёздами на синем дублете, стоял впереди, но, казалось, с трудом сдерживал в себе рвущийся наружу Хаос. Он так красиво лизал его пятки, завиваясь в завихрении у ног верным псом, что мне почти стало страшно.
Блондин, окинув сцену быстрым взглядом, уже просчитал наши шансы, и его глаза скользнули к самой проблемной фигуре в этой драме.
— Знаешь его? — тихо, почти без интонаций.
Нет. Я не знала его — не знала, кем он был всё это время. Не могла знать и знать не хотела, но и лгать, отрицая очевидное, не собиралась:
— Да так. Переспали однажды.
Винсент коротко хмыкнул, но задержал взгляд на голубых глазах Ксандера. Тогда, в зеркальном отблеске протеза, того же
