и носит он ее не для театрального эффекта.
— Разве не ты был старым другом моего отца? — спрашиваю я, ощущая на языке привкус старой ненависти.
Между нами метров семь-восемь. Он успеет разбить колпак за моих четыре шага, а это значит, что мне нужно подобраться ближе.
— Стой где стоишь, Руданский. — Ворон не отвечает на мой вопрос и бросает мне под ноги деревянный кол, а потом на миг приоткрывает колпак. — Это первый вдох. На четвертый вы умрете.
Воздух наполняется горьким миндальным ароматом, от которого першит в горле. Я тут же смотрю на Леру и делаю ей знак, чтобы задержала дыхание.
Я поднимаю деревянный кол и взвешиваю в руке. Легкий до невозможности, словно сделан из пробкового дерева.
Ворон смеется.
— Метнуть такой снаряд не получится, а вот проткнуть себе сердце — запросто. Если хочешь, чтобы твоя пара выжила, — вперед.
Ворон явно не собирается растягивать время.
— Что за обряд жертвоприношения?
— О, а ты шаришь! Сообразил? Возьми с полки печень, съешь сырой.
— Не удалось провернуть это с моими родителями, решил повторить со мной? — Я подбираюсь чуть ближе.
— А ты знаешь, что отравление аконитом не распознать, если замочить тела в соленой воде? — вопросом на вопрос отвечает Ворон.
Эта пикировка может казаться бессмысленной, но я очень медленно продвигаюсь к нему.
— Моих родителей достали из моря, хотя они поехали на встречу с тобой. Что, отец не согласился проткнуть себе сердце?
— Твоя мать не дала. Решила, что сможет задержать дыхание, пнула колпак и… — Ворон явно улыбался под маской — я слышал это по его тону. — Финита ля комедия. Ни себе, ни сверхам — оба мертвы.
— И что бы ты получил?
— Я? — Ворон усмехается. — Я даже не смею раскрыть на эту силу клюв.
— Тогда кто смеет раскрыть свою пасть на мою землю, мою пару и меня?
Ворон смотрит на Леру, подходит к ней и проводит рукой около ее волос, не касаясь. Я улавливаю тонкий запах ее страха — пот, смешанный с ароматом ее тела. Нож в его рукаве блестит опасностью и угрозой.
Мне нужно поторопиться. Она не сможет долго задерживать дыхание.
— Человечки такие хрупкие. Не только не регенерируют как мы, но еще и подхватывают всякие заболевания. Например, рак. — Ворон вертит в руках колбу с аконитом, чуть приоткрывает колпак, и сладковато-горький аромат становится почти невыносимым. — А ты знаешь, на что готовы сверхи ради спасения своей пары, да? Кстати, это второй вдох. Ты тянешь время, Руданский.
— При чем тут жертвенность альфы?
— А при том, что в книге истин написано, что жертва влюбленного альфы в сердце Чертовых гор откроет источник, способный исцелить любую человеческую болезнь.
Догадка пронзает мозг.
— И чья пара из столичных альф болеет раком? — Я еще ближе.
Ворон дергает головой.
— Уже умерла. Но сейчас проблема повторилась. — Ворон поворачивается к Лере, держа в руках колбу с аконитом. — Такие хрупкие человечки вечно болеют.
Он буквально держит стекляшку перед ее носом, угрожая мне открыть и отравить ее еще до того, как я успею что-то сделать.
Лера напряжена как струна, но в ее глазах — не страх, а ярость. Кажется, она готова укусить, если он сделает хоть шаг ближе.
— Значит, ты здесь, чтобы еще раз попытаться открыть источник? — спрашиваю я, по сантиметру подбираясь ближе.
Именно поэтому переговоры о спорных землях текли так вяло, но встали поперек горла, стоило мне найти свою пару. Враг ожидал в засаде.
— Верно.
— Источник — это не просто вода, — продолжаю я, медленно сдвигая вес на переднюю ногу. — Ты хочешь не исцеления. Ты хочешь власти.
Ворон замирает.
— Очень горячо, Руданский.
— В столице уже есть больная истинная альфы, — говорю я, делая еще шаг. — И если ты принесешь ему лекарство, он отдаст тебе все. Даже если для этого нужно стереть с лица земли мой клан, ты готов.
И я уже вижу по глазам Ворона — попал в точку.
— Ты не просто убийца, — шиплю я. — Ты продажный шакал, который готов убивать ради денег и власти.
Ворон внезапно смеется — хрипло, будто в горле у него клокочет кровь. Он чуть приподнимает колбу с аконитом в третий раз, и глаза начинает резать, а кашель спазмирует горло.
Если брошусь сейчас на него, стекляшка с цветком упадет на пол. Малейшая ошибка — и я не спасу Леру. Мне нужно подойти еще ближе, чтобы поймать эту чертову колбу с аконитом.
Он опускает стекло снова, закрывая цветок, а потом говорит:
— Довольно. Третий вздох есть. Посмеялись, прояснили все, излили душу — и хватит. Сеанс психологической помощи умирающим закончен. Я считаю до трех и не просто поднимаю колпак — я пронзаю тело твоей пары, чтобы она не могла контролировать свое дыхание и точно умерла. Будь добр, успей уж до этого времени проткнуть свое собачье сердце.
Глава 50
Я бросаюсь вперед, чувствуя, как каменный пол пещеры уходит из-под ног. Время замедляется.
Щелчок — капсула выскальзывает из его пальцев.
Мое тело растягивается в прыжке, рука выстреливает вниз, пальцы сжимаются вокруг стеклянной колбы за мгновение до удара о камни. Одновременно другой рукой я толкаю Ворона в сторону — он вскрикивает, кувыркаясь по мокрому полу к стене.
Когтями быстро освобождаю Леру от пут и говорю:
— Беги!
Все это время она старалась не дышать, но дольше она не выдержит. Пока я буду разбираться с Вороном, она получит смертельную дозу.
— Руданский! — Ворон ревет, клинок блестит маслянистым отравленным лезвием.
Рывок в его сторону — и я ногой сшибаю с него маску с фильтрами, приземляюсь в скольжении, прижимая капсулу к груди. Камни рвут одежду на спине, оставляя на коже жгучие полосы, которые не затягиваются из-за аконита в воздухе.
Я стараюсь дышать через раз, ставлю капсулу с аконитом в угол и поворачиваюсь к Ворону. Я смутно узнаю это лицо — картинки из детства. Помню, как он держал меня на руках, а это значит, был вхож в наш дом. Отец ему доверял.
— Отдай! — Ворон рубит сверху, клинок свистит у самого виска.
Уклон. Удар ногой в колено — хруст кости. Ворон кричит, но не падает, а разворачивается с дикой скоростью, царапая лезвием по моему предплечью.
Кровь пахнет железом и ядом. Рука немеет, но я сжимаю кулаки сильнее и очередью ударов вбиваю его в стену пещеры.
— Слабак, — шиплю я, врезаясь плечом ему в живот так, чтобы он отлетел к выходу.
Ворон встает, бросается на меня, делает обманный маневр и умудряется двинуть
