Я бегу обратно по коридору с картиной под мышкой. Меньше всего мне хочется её повредить, поэтому я держу её осторожно, но такое чувство, что она прожигает во мне дыру. Слова звучат у меня в голове как мантра: я нашла Тобиаса Ренфрю, я нашла Тобиаса Ренфрю.
К сожалению, охранник проснулся и пришёл разобраться. Казалось бы, он должен быть более настороже, учитывая, что здесь только что произошло убийство. Несмотря ни на что, если он обнаружил беспорядок, который я устроила у входной двери, он вызовет полицию. Я не хочу, чтобы первое, что увидел Тобиас Ренфрю, когда его выпустят из тисков картины, была тюремная камера, потому что полиция хочет допросить его о том, что произошло в ночь его исчезновения. Он заслуживает некоторого времени на адаптацию. Поэтому, когда охранник светит фонариком в мою сторону, я разбегаюсь и перепрыгиваю через него. Мои ботинки скрипят по полированному полу, когда я поворачиваюсь и добегаю до лестницы, ведущей вниз. Я прыгаю с лестницы на перила и, держа картину над головой, соскальзываю вниз. Я приземляюсь внизу, слегка подпрыгнув и широко улыбаясь. Через две секунды я уже за дверью.
***
Я подъезжаю к «Новому Порядку», спрыгиваю с мотоцикла и забегаю внутрь. Вытаскивая телефон из кармана, я набираю Мэтта.
— Браунслоу, — говорю я, задыхаясь. — Он у вас?
— Нет. Прости, Бо. Полиция арестовала его.
Я матерюсь. Это было неизбежно после того, что я рассказала Николлс о признании Дойчера, но я надеялась, что они подождут до утра. В конце концов, преступления были совершены более пятидесяти лет назад. Браунслоу уже старик, он никуда не денется.
— Его семья? — спрашиваю я, пробегая мимо приёмной Дрехлина и поднимаясь по лестнице в наши кабинеты.
— Два сына и дочь. Мы за ними всеми присматриваем.
— Хорошо. Продолжайте в том же духе. Я скоро свяжусь с вами
— Бо, не вешай трубку. Твой дедушка звонил около часа назад и…
Я врываюсь в дверь «Нового Порядка» и в нерешительности останавливаюсь, когда вижу, кто там. Я кладу трубку.
— Ещё нет и пяти часов утра, — говорю я дедушке. Он стоит посреди комнаты, а вокруг него сидят Майкл, Лорд Галли, Лорд Бэнкрофт и Лорд Стюарт. Единственный глава семьи, который отсутствует — это Медичи.
Вампирские Лорды — и мой дедушка — могут показаться бесстрастными, но Арзо и Далия, которые неловко стоят в стороне, выглядят обеспокоенными. Такое выражение лица не свойственно здоровяку-Сангвину: я не видела, чтобы он выглядел обеспокоенным, даже когда умирал на залитом кровью полу «Крайних Мер».
— Я созвал всех, — говорит мне мой дедушка. — Хотя у Мэтью и Коннора, по-видимому, есть дела поважнее, чем выполнять мои приказы.
— Мэтт не… — начинаю я.
Он смотрит на меня предостерегающе.
— Я говорил только с Коннором, — он берёт чашку чая и делает глоток.
Я подхожу к своему столу и кладу на него картину лицевой стороной вниз. Мой дедушка разговаривал не только с Коннором, но и с Мэттом. А Мэтт всегда следует последнему полученному им указанию, независимо от того, заменяет оно предыдущее или нет. Улучшающее заклинание, которое исказило его разум, действительно разваливается на части, но по какой-то причине мой дедушка не хочет, чтобы кто-нибудь знал об этом.
Я тихо перевариваю эту информацию. Не из-за Мэтта четверо самых влиятельных трайберов в стране собрались в нашем маленьком офисе. Я смотрю на Майкла. Его тёмные глаза изучают меня, как будто он пытается понять, где я была. Я улыбаюсь ему, но он не улыбается в ответ.
— Дайте-ка угадаю, — мрачно говорю я. — Медичи, — ответная тишина — это всё, что мне нужно. Я стискиваю зубы. — Что он сделал?
Майкл встаёт и подходит ко мне. Его тело соприкасается с моим, и, несмотря на серьёзность ситуации, я всё равно чувствую невольный трепет где-то глубоко в животе. Он протягивает мне лист бумаги. Я в ужасе просматриваю его.
— Он опубликовал это в полночь, — рассказывает мне Майкл. — Он отделился от других Семей. Он говорит, что собирается привлечь весь клан Медичи к ответственности по человеческим законам, но…
— …но он также собирается открыть вербовку для всех, кто захочет, — я качаю головой. — Он не может этого сделать. Ваш закон запрещает ему это.
— Наш закон, — тихо говорит Майкл.
Я раздражённо указываю на него. Это просто сорвалось с языка.
— Вы четверо, вместе взятые, наверняка сильнее его. Усмирите его. Вероятно, вы сможете справиться с этим до восхода солнца.
— Именно это я и сказал! — возмущается Лорд Галли.
Мой дедушка держит в руках зернистую фотографию.
— И вот почему это не сработает.
Я хмурюсь.
— Что это?
— Это прислал один из моих бывших коллег по МИ-7. Снимок был сделан сегодня вечером.
— Это люди? — спрашиваю я, вглядываясь в очертания.
Он кивает.
— Вампиры. И все они Медичи.
— Их больше пятисот!
— По оценкам МИ-7, около двух тысяч.
Я с трудом сглатываю. Численность каждой Семьи не должна превышать пятисот человек. Это один из непреложных законов, который соблюдался веками.
— Это не имеет смысла. Медичи — традиционалист, он не хочет следовать человеческим законам. Он не хочет менять обычаи вампиров. Вот почему он так зол на «Новый Порядок» — потому что мы пытаемся что-то изменить, а ему это не нравится.
— Я могу только представить, — говорит Майкл, беря меня за руку и сжимая её, — что он передумал. Может быть, он чувствует, что мы ополчились на него, потому что у каждого из нас здесь есть свои представители.
— Или он устал быть одним из пяти и хочет получить всю власть в свои руки, — комментирует Бэнкрофт.
— Как это восприняли другие? Правительство? Другие люди? Другие трайберы? Они не могут быть довольны.
— Об этом было объявлено всего пять часов назад, — говорит мой дедушка. — Большинство людей спят, а правительственные механизмы работают не так быстро, — я закатываю глаза. — Тем не менее, они прислали нескольких высокопоставленных членов парламента, чтобы поговорить с ним.
— И Медичи согласился встретиться с ними? — я не верю своим ушам. Его презрение к людям сравнимо только с моим отвращением к нему.
— Они сейчас на совещании.
— И ходят слухи, что белые ведьмы тоже хотят вступить с ним в переговоры.
Я изумляюсь.
— Вы, должно быть, шутите.
Лорд Стюарт выглядит несчастным.
— Они чувствуют, что их притесняют чёрные ведьмы и гибриды.
Я прерывисто вздыхаю.
— Как только остальной мир узнает об изменениях в вербовке, к Эйфелевой башне выстроится очередь. Нам нужно действовать быстро и немедленно. Либо мы заставим Медичи образумиться, либо нам придётся убрать его. Мы не можем позволить ему продолжать.
— Тебе нельзя вмешиваться, Бо.
Я удивлённо смотрю на Майкла.
— Почему, чёрт возьми, нет? Для меня имеет смысл вмешаться, я же чёртов Красный Ангел! Люди прислушаются, если я сделаю заявление. Я могу выступить против него. Это может помочь нашему делу.
— С этим должны разобраться мы, — он указывает на трёх других глав Семей, которые кивают в знак согласия. — Это единственный способ, которым это может сработать. Заявление, даже от тебя, не изменит его решения. Мы единственные, кто может достучаться до него. Он будет уважать нас.
— Поступая так, он не слишком уважает вас, не так ли? — я чувствую, как во мне нарастает гнев.
— Бо, — тихо вмешивается мой дедушка, — Лорд Монсеррат прав. Ты уже говорила, что Медичи — приверженец традиций. Если кто-то и добьётся успеха, то только они четверо. Для поддержания равновесия должно быть пять Семей. Они могут напомнить об этом Лорду Медичи.
— Хладнокровие должно возобладать, — соглашается Майкл.
Я пристально смотрю на него.
— Ты хочешь сказать, что я вспыльчива?
Он выглядит несчастным.
— Нет, но иногда ты поступаешь опрометчиво. Мы можем обратиться к Медичи, если будем точно знать, что и как мы собираемся это сказать.
