умов Торхолла.
— А что, так нельзя? Компенсация — это как раз-таки мои деньги. И я могу свободно ими распоряжаться.
— А ее бы хватило? Это же всего лишь десятая часть приданного.
— Хватило бы.
— А если бы я проиграл?
— Вы же самый лучший адвокат. Вы не можете проиграть!
Хартинг щурится. Он придвигается ко мне, нарушая личное пространство вокруг. Мне неуютно. Вообще говорить о деньгах неловко, а тут еще и в таком ключе. Будто бы я какая-то обманщица.
— За семейные дела я обычно беру пять тысяч корон.
Я поджимаю губы. Так много? Не зря говорят драконы любят золото.
— Для начала, — добавляет он.
— То есть это не вся сумма?
И на кой я спрашиваю, если знаю ответ.
— Конечно, нет, — он тычет в газету. — А за такое беру десять тысяч.
— Для начала? — зачем-то уточняю я.
— Да.
Мы встречаемся взглядами. Нет, мы боремся взглядами. Понятие не имею, что в голове у Хартинга, но лично я борюсь с желанием выплеснуть ему в лицо его же кофе и рассказать какой он чешуйчатый гад.
— Ты что-то хочешь мне поведать? — уголок его рта дергается вверх.
Дешевая провокация, но я не выдерживаю.
— Вы самодовольная, высокомерная чешуйчатая ящерица, которая набивает себе цену на пустом месте. Вы наживаетесь на горе других. Вы лишены сочувствия и понимая. Вы… вы…
Дыхание сбивается. Мне не хватает воздуха.
— Продолжайте.
— Да у вас такой мерзкий характер, что ни один садовник не выдержал. Такого запущенного заднего двора я никогда не видела.
Хартинг откидывается на спинку кресла, складывает пальцы домиком и вдумчиво произносит:
— Так понимаю, с объемом работы вы уже ознакомились.
Вот наглец! Я сейчас его прибью. Рука с вилкой начинает дрожать от напряжения.
Хартинг косится на мое оружие.
— Не надо. Это добавит вам срок.
— Да чтоб вас, — я кидаю в него вилку.
Дракон с легкостью ловит ее в воздухе и проворачивает в пальцах.
— Я возьмусь за ваше дело.
7
Надо было потерпеть и швырнуть в него вилку сейчас. Может взять нож? Нет, я и так уже повела себя, как дикарка.
Ха, возьмется он за дело! Я и рада, и не рада! Хартинг — слишком дорогой адвокат. И вредный!
— У меня нечем платить эти… ваши… — морщусь и указываю на газету. Неудачное фото раздражает. — Как вы сказали? Десять тысяч золотых корон? Вы мне не по карману.
— Оплатишь натурой.
Я все-таки хватаюсь за нож. Как он смеет предлагать мне такое?
Но Хартинг останавливает меня, поднимаю указательный палец к потолку. На его губах расцветает усмешка.
— На лужайке под сорняком еще оранжерея есть. Займись ею.
Мои глаза округляются. Я не верю своим ушам.
— Что? Там? Под сорняком? Еще есть целая оранжерея?
— Да, — как ни в чем не бывало отвечает он.
— Это же… Это… — у меня не хватает приличных слов, чтобы выразить свое негодование. — Это ужас. Как вы могли так запустить ваш сад?
— Это не я, это мой садовник, — невозмутимо заявляет он. — Так что, будь добра. Отработай садовником и приведи в порядок оранжерею, а я займусь твоим делом.
Я ослабляю хватку и кладу руку с ножиком на стол. Сколько может длиться судебный процесс? Месяц? Три? Чуть-чуть можно потерпеть ради свободы.
— Согласно принятой системе ставок для денежных вознаграждений работать садовником тебе придется пять лет, — деловым тоном добавляет он и поднимается с места.
Я вскакиваю вслед за ним.
— Пять лет? Да вы с ума сошли! — я вновь сжимаю нож.
Хартинг косится на мою руку и осуждающе качает головой.
— Я высококвалифицированный специалист с дипломом лучшего учебного заведения Лемидора и многолетним опытом. У меня сотни выигранных дел. А что у тебя? Есть диплом? Или опыт работы садовником? На каком основании ставка должна быть выше, чем у начинающего работника?
— На том основании, что я три года занималась садом в доме мужа, — шиплю в ответ.
— Увы, этот сад я не видел и вряд ли получу от него хорошую характеристику вашей работы, — он кивает в сторону зажатого в руке ножа. — И положите нож. Нового адвоката найти будет еще труднее.
— Но с вами работать отвратительно. Вы предлагаете кабальные условия.
— Милая моя, это не кабала. За работой пять лет пролетят быстро, — он кладет мою вилку на стол.
Несмотря на то, что я продолжаю держать нож, Хартинг разворачивается ко мне спиной и бодро шагает к выходу. На пороге он останавливается.
— Жду вас в три часа в своем кабинете. Обговорим дело.
Дверь закрывается.
Еще какое-то время я смотрю на дверной проем и размышляю, что остановило меня. Почему я не учинила скандал? Даже не возмутилась толком?
А потом понимаю, что дела мои плохи, а его слова не лишены логики.
Я в розыске и выйти на улицу не могу. Особняк Хартинга самый что ни на есть подходящий вариант укрыться на время от посторонних глаз. Заодно не надо к адвокату ездить.
Денег нет. Но мне не придется влезать в долги. К тому же, Хартинг мог предложить куда более унизительный и постыдный вариант отработать.
Пять лет садоводства? Это не так уж и страшно. Тем более, что я люблю цветы. Да и какие у меня перспективы после развода? Вернуться в академию я смогу и через пять лет, а новое замужество мне, увы, не светит.
Да и вообще.
Хартинг уверен, что сможет выдержать меня в течение пяти лет?
8
Несмотря на, казалось бы, безвыходное положение, я чувствую себя хорошо. Уход Хартинга поднимает мне настроение. Находится с ним в одной комнате тяжко, но без него — вполне себе приятно.
Пять лет, десять… Переживу. Да и неважно. Сначала нужно развестись, и на сегодняшний день это моя главная цель. Об остальном подумаю позже.
В сад меня провожает Адель.
— Наш сад выглядит немного… — она долго подбирает слово.
Я не перебиваю. Любопытно узнать, как именно горничная назовет сорняковое море.
— Запущен.
Неплохо! Если бы мне пришлось соблюдать приличия, я бы тоже сказала «запущен», а еще «заброшен». А так-то на языке крутятся одни бранные слова.
— Я уже видела.
Адель удивленно смотрит на меня.
— Через окна спальни, — поясняю я. — И там все плохо.
— О, так вы знаете. Но почему мы тогда идем туда? Если вы хотите отдохнуть, то лучше посидеть на крыльце. Или в беседке перед домом.
Надо же, Хартинг еще никому не рассказал о нашем уговоре с оранжереей.
— Я буду там работать.
— Вы новый садовник?
— Да.
— Я
