обрежут — восплачешь тогда, запросишься на свет божий, а поздно.
— Зачем вы меня пугаете? — рассердилась Ирина. — Я домой хочу. Я уже сделала нужные выводы и больше страдать не буду. А топиться вообще не собиралась.
— Чего ж тебя понесло на стремнину? — напирал мужик.
Вроде не очень старый, а хромает, на лбу морщины и под глазом до уха шрам. Неужели настоящий? Выглядит жутко.
Ирина растерянно оглянулась. Крепкие дядьки у ворот осуждающе качали бородами. Не с боем же прорываться за ограду. Пришлось притвориться послушной девочкой, спокойно дожидаться окончания розыгрыша.
— Значит, это вы меня спасли? — насмешливо спросила Ирина. — Вас зовут Василько?
— А ты вправду не помнишь? — насторожился хмурый и хромой избавитель.
И вдруг тряхнул Ирину за плечо, наклонился близко.
— Я ж тебе говорил, дурища, бежать надо было! Бежать к дядьке Пахому в город, он бы спрятал до поры. Эх! Сломали нашу березоньку!
Заметив в глазах сурового на вид мужика неподдельные слезы, Ирина пришла в смятение. Начала шёпотом допытываться, на какой срок заявлено представление и когда за ней Динарка придет. Потому что история грустная получается и это не честно. Лучше бы о таком заранее предупреждать.
Во время её проникновенной речи Василько только прижимал рукав к глазам, сопел и вздрагивал широкими плечами. Правое выше левого, кособокий он какой-то, пришибленный этот Василько. Но играет проникновенно. Каждому жесту веришь!
Потом нянюшка Устинья их окликнула, увела Ирину в дом. Ночь тревожно прошла. И следующие два дня хуже некуда. Ирина плакала и ругалась, кидала об стены деревянные миски, разбила глиняный кувшин, напоминала о правах человека. Но когда в разгромленную светлицу вошел высокий седой человек с плетью в руках — сразу притихла.
— Узнаешь меня, беспутная дочь? — рявкнул человек.
— Да, батюшко, — пролепетала Ирина, поглядывая на Устинью, склонившуюся в поясном поклоне перед господином.
— Порассказывали мне тут про твое буйство, — процедил князь Юрий. — Я долго возиться не стану. Я все женские хвори привык вожжами лечить, а тебя готов удавить сразу. Хватит меня позорить.
— Смилуйся, кормилец! — завопила Устинья, обнимая его сапоги. — Не в разуме она, порча в ней играет.
— Порча! — заорал князь. — Сейчас поправлю.
Сдернул с Иринушки одеяло и хлестнул плетью. Хорошо увернуться успела, свалилась за кровать и тут же вскочила на ноги, перешла в оборону.
— Папочка, не надо драться! Папочка, отправь меня в монастырь. Так все цари делали. Если кто из родни не угоден — в монастырь. Я буду за вас Богу молиться и ризы шить.
Задыхаясь от гнева, князь Юрий смотрел на нее в упор. От бешеного взгляда «папочки» у Ирины руки — ноги дрожали и зубы цокали. А в голосе лишь одна мысль: «Не игра… не игра… не игра!»
— Счастье твое, что на мать похожа, — глухо проговорил князь. — Красивая мать у тебя была. Жарко меня любила. Мог бы тебя в лесу живьем закопать, да не хочу Всемилу печалить на небесах. Но при себе тебя боле держать не стану. Ослушалась, вышла из-под моей воли — прочь с глаз! Завтра двинется торговый обоз в Бешкильскую слободу. Поедешь с ними на степную заставу. Там, говорят, татарская знахарка живет. Пусть попробует избавить тебя от порчи. Может, после кому и сгодишься.
— Смилуйся, батюшка! Куда снова гонишь дитя… Погибнет! — простонала старая нянька, стуча лбом в пол.
Князь брезгливо толкнул Устинью жёлтым сапогом в бок.
— Тебя и Василька с ней отправлю. Готовь сундуки с тряпьем. Чтобы в народе не говорили, будто князь Юрий родную кровь из дому нагишом выгнал. Собираться! Живо! Чтобы завтра к обеду и духу вашего здесь не было, иначе позову отца Феофана. Он со своими молодцами привык каленым железом с порчей бороться.
Ирина закрыла лицо руками, рухнула на кровать без сил.
«Не игра. Не игра. Река утащила в другое время. Никто не спасет. Надо самой выкручиваться».
Хлопнула дверь — ушел князь. На полу всхлипывала-причитала бабушка Устинья. У Ирины сердце сжалось.
«Еще и старушку из-за меня выгнал. И доброго дяденьку — калеку. Точно — Нещадный князь!»
Со слов няни Ирина уже знала, что Василько прежде в дружине Юрия служил, но получил в боях увечья, год томился в плену, чудом вернулся на родину и был списан в дворовые люди.
Теперь Василько ухаживал за лошадьми, дрова таскал и топил печи. С младых лет охранял Ирину, когда та бегала по лесам и полям. Сильно негодовал, когда князь решил отвезти дочь в ханскую ставку. Наверно, спасти хотел, предлагал бежать.
От страшной догадки у Ирины в голове помутилось.
«А где тогда настоящая княжна? Неужели утонула в момент моего появления? И я оказалась как две капли воды на неё похожа? Вот теперь и расхлебывай! А там, в Ингале, Динарка, наверно, плачет — ищет меня. Вот засада!»
— Хорошо, холсты у меня заготовлены и обувка нашита, — рассуждала Устинья, упираясь локтями в изножье постели. — Медов бы еще с утречка запасти и можно ехать с добром.
— Я отца попрошу, чтобы вас оставил, — неверенно сказала Ирина. — Вам-то зачем маяться на чужбине?
— Как я тебя отпущу одну… — улыбнулась старушка. — Я ж тебя вырастила, выходила и хоть ты никогда со мной ласкова не была, душа-то болит. Пока мы с Васильком живы и помаленьку землю топчем, не бросим тебя, болезную.
Ирина молча обняла Устинью, прижимаясь щекой к черному платку, прикрывшему затылок.
— Спасибо вам за все! Простите, что устроила здесь беспорядок. Я сейчас приберу и помогу сложить вещи. Только больше про порчу не говорите. После папиного визита мне сразу легче стало и память почти вернулась. Я думаю, в дороге совсем поправлюсь. Надоело, что меня тут все дурочкой зовут. Я могла бы сессию на отлично здать. Только мне историю скучно было учить. Жаль. Сейчас бы информация пригодилась.
Глава 4
Приказ великого хана
На холмах под Ургенчем жарко горели костры. Пламя ласкало огромные котлы, в которых варился плов. Рядом в медных тазах рабы промывали янтарный кишмиш для пира, отбирали лучшие яблоки, раскладывали их на серебряные блюда из Самарканда.
Великий хан Чангатур праздновал победу над непокорными кипчаками. В золотисто-желтом шатре собрались прославленные воины-багатуры. По деревянным чашам разливался прохладный кисловатый кумыс. Бронзовые светильники разносили душные ароматы мускуса и
