и в собственном обсидиановом дворце, и именно что гостил — так надоело ему одиночество за тысячелетия на Лортахе, что хотелось вокруг жизни. А может, нахождение в человеческом теле тянуло его к людям. И он возвращался во дворец Гёттенхольдов, и было ему там хорошо. Лишь иногда заглядывал он к Желтому — чтобы побыть рядом с Сереной, конечно. Но богиня иногда смотрела на него так пронзительно, что он тонул в ее серых глазах. И он знал, что она ищет в его сердце — не дрогнул ли он, точно ли вернет тело сыну, когда придет время, выполнит ли слово или станет хитрить, чтобы побыть в нем подольше и доделать все дела, крепкое государство оставить после себя?
Искушение было — но Ворон пока справлялся. Пока не пришлось принимать решение.
Глава 7.1
Еще одно дело сделал он в ту ночь, когда понесли сомнарисы письма главам темных родов. Пока одни духи служили почтальонами, другие выложили черным брусчаточным гранитом дорогу от дворца Гёттенхольд до соседнего каменного холма.
Старая коронационная Арена в Блакории лежала в сердце города Рибенштадт — массивные блоки в несколько ярусов, образующие стены и одновременно сидения, грубоватая статуя Жреца посредине, который разводил кривые клинки так, будто готов был тут же принести в жертву недостойного наследника, кривые стеллы, на которых держался погодный купол.
Всякий темный, попадая сюда ночью на коронацию, когда горели факелы, вставленные в выдолбленные в камне ниши, ветер гулял меж дубами, проросшими в трещинах каменного пола, а над головой светили яркие звезды, вспоминал, что половина крови в его жилах — кровь варваров, детей природы, старых племен, и отдавал дань уважения и прародительнице родов Аиллике, отдавая каплю крови памятному камню с ее именем при входе на Арену.
Когда ослаб и пал дом Гёттенхольд, темные рода в помрачении борьбы за власть почти уничтожили друг друга, и власть в стране пришлось брать брату-Инлию, для белых королей построили свою Арену. А в святыню дома Гёттенхольд вход был запрещен всем, кроме священства. Ждала она своего часа и дождалась.
Всю ее, до последнего камня, перенес Корвин в большую пещеру под соседним холмом, к которому подвели духи дорогу, и снял с того холма вершину, чтобы звезды, как и раньше, смотрели на то, как его корона венчает его детей. Любил он, чтобы все было в порядке. И детям своим эту любовь передал.
* * *
Темные рода Туры, слабые капли крови Корвина-первопредка, после гражданской войны расселились по всем странам двух обитаемых материков. Было дворянских родов в старой Блакории более трех сотен, сейчас же половины от того не набиралось из самых слабых: сильные все перебили друг друга. Разные среди них были семьи. Кто-то сохранил большой клан, кто-то жил как обычный человек, у которого от предков осталась только фамилия да сила, купировавшаяся настойками. Кто-то пестовал свой род, не вступая в союзы и смирившись с судьбой. Кто-то давно объединился и занимался улучшением крови в надежде, что получится вернуть их повелителя. Именно они, как только стало известно, что Жрец нынче сам правит Тидуссом, послали парламентариев ему на поклон, и было это за десять дней до того, как разослал он письма. Всех, кто пришел к нему, Ворон помнил еще с Лортаха как дар-тени под его защитой.
Был среди них и молодой барон Дуглас Макроут, на которого Жрец обратил внимание сразу, как тот вошел в залу. Эту думную залу Корвин любил и при прошлой жизни человеком — была она обита дубовыми панелями, и в ней до сих пор витал дух старых рощ южной Блакории, в которой паслись кабаны выше человека и олени, чьи рога задевали небо.
— Я помню вас, птенцы, — сказал он, усаживаясь на простое кресло за овальным, сделанным из спила широчайшего дуба, столом. Посланники нервничали, но смотрели на бога с такой надеждой и восторгом, что у него покалывали кончики пальцев, как бывало, когда лились в них эманации подношений-масел и молитв. И с удивлением смотрели, ибо был там, помимо Макроута, еще один дар-тени, знавший Охтора, и видевший, что бог с ним сейчас одно лицо. — И тебя помню, молодой воин. Я чувствовал твои эманации там, внизу, когда вы отсюда передавали весть нам, идущим ко вратам. Хорошо, что ты на свободе. Дочь Воина не может не держать слово.
— Для меня честь, что ты запомнил меня, отец, — сильно волнуясь, склонил голову Макроут. — Мы, как только слились с половинками, как только обрели крылья, ждали, когда сможем встретиться с тобой. Все рода, что способствовали твоему возвращению, ждут твоей воли: что нам делать дальше? И просят сказать, почему ты не в Блакории сейчас, Великий, а здесь, в Тидуссе?
Жрец смотрел на него и улыбался. Он любил тех, кто так горит делом и идеей, узнавая в них свою кровь и свое наследие.
— Садитесь же, — сказал он, — разделите со мной еду и вино. Пока я человек, общайтесь со мной, как с человеком, — продолжил он, видя, что не тронулись они с места. — Детям моим скажите, что немного осталось ждать — я завершу здесь необходимую подготовку, чтобы запульсировало сердце нашей будущей империи. И тогда к каждому роду прибудет посланник с письмом, в котором я позову вас и расскажу, что предстоит тем, кто решит поддержать меня.
Гости пробыли у него около двух часов и к концу трапезы уже говорили без страха, открыто. Говорили о будущем и о прошлом, говорили о том, о чем договорился Жрец на королевском совете, и о том, что остались на Лортахе близкие люди и что нужно будет собирать отряд тех, кто был воинами на Лортахе и умеет владеть туринским огнестрельным оружием, дабы доставить людей к порталу. Но пока еще герцог Дармоншир переписывался с тиодхаром Ренх-сатом и нужно было ждать, пока они договорятся.
— Я брошу клич среди братьев по крови, — пообещал Макроут, — и сам пойду с отрядом. А пока… позволишь ли вернуться и служить тебе, Великий?
— Позволю, — пообещал Ворон. Он знал, что молодого барона готовили в правители и смотрел в его душу, но там не было ни корысти, ни тайных помыслов. Он не думал о короне, он готов был служить.
И не прогадал. Молодой Макроут вернулся через несколько дней, и живостью ума и верностью быстро заработал право стать адъютантом Темного бога.
Ночь с
