один тобогган опасно балансировал на крыше. Кое-где бревна обшивки здания были более темного, будто обугленного оттенка.
Хардвик уставился. Не просто похоже на обугленную. Обугленная.
Джаспер откашлялся.
— Работа моей дочери, — объяснил он. — Она очень рано нашла своего дракона. И умение летать. И извергать пламя.
— Похоже, она быстро учится.
— Именно! — Его глаза загорелись. — И с тех пор, как мы установили несколько дополнительных дождевых бочек, у нас не было ни одной реальной ситуации на грани катастрофы уже… о, несколько месяцев.
— А зимой у вас еще и снег есть, — добавила Дельфина.
— У него отличный сдерживающий эффект, это правда. Итак… — Джаспер припарковался на свободном месте и повернулся на сиденье, чтобы посмотреть на всех своих пассажиров. — Я не знаю деталей, как вы оказались на улице в Рождество, но никто не станет вас донимать расспросами, как только мы окажемся внутри. Рождество у Хартвеллов — это праздник, а не допрос.
Грифон Хардвика вытянул шею, но не мог уловить и намека на ложь в голосе Джаспера или в его разноцветных глазах.
— Я ценю это, — тихо сказала Дельфина.
Джаспер широко улыбнулся.
— Тогда пойдемте внутрь.
Рождество у Хартвеллов было не просто праздником, оно само по себе было событием, достойным празднования. Хардвик внутренне собрался, переступая порог, но на него обрушилась лишь стена тепла. Разговоры в гостиной больше походили на рев, а в центре комнаты малыш, окруженный клочьями рваной оберточной бумаги, издавал пронзительный визг, который прорезал все остальные звуки.
Люди говорили. Смеялись. Восклицали по поводу подарков, рассказывали истории и делали еще тысячу вещей одновременно, и никто при этом не лгал.
Узлы напряжения в плечах Хардвика ослабли. Внутри него его грифон расслабился, и перья на его спине, ложась, казались неуместными.
Джаспер начал молниеносный круг представлений.
— Хардвик и Дельфина, вы уже встречали мою сестру и ее мужа. — Опал и Хэнк помахали с дивана, где они прижались друг к другу, доедая последние крошки масляных круассанов и разные сыры. Их сын растянулся перед огромной, увешанной блестками рождественской елкой, уткнувшись головой в книгу. — Коула вы знаете, а это моя пара, Эбигейл… — Невысокая полноватая женщина подняла глаза откуда-то снизу, где она сидела на полу с малышом, и Хардвик увидел в ее глазах только человечность. — …и моя дочь, Руби…
— Поджигательница? — спросил Хардвик вполголоса.
Джаспер рассмеялся.
— Моя маленькая поджигательница! То есть… нет… не сейчас, солнышко…
Очаровательный малыш исчез. На ее месте в гнезде из оберточной бумаги замер дракончик с рубиновой чешуей. Она с живым интересом разглядывала легковоспламеняющийся материал.
Эбигейл издала предостерегающий звук, и Джаспер ринулся вперед и схватил их дочь, как только из ноздрей дракончика начал валить дым. Он выбежал в двери, ведущие в сад, как раз когда она выпустила крошечный огненный отрыжок.
Эбигейл встала.
— Добро пожаловать в сумасшедший дом, — сказала она, улыбаясь им всем. — Я бы сказала, что такое почти никогда не случается, но не уверена, что в этом есть смысл. Вы уже завтракали?
— Эбигейл! Экстренные подарки! — крикнул Джаспер со двора, где Руби изо всех сил пыталась поджечь снеговика.
— Сначала завтрак! — крикнула она в ответ. Она приподняла брови, глядя на гостей — особенно на близнецов. — Да?
Они согласились, громко и долго, пока их рты не заполнились выпечкой так, что говорить стало невозможно.
Беседа разливалась вокруг него, наполняя дом теплом и радостью. Оказалось, что пара его старого коллеги Джексона, Олли, кружила неподалеку в облике совы с тех самых пор, как утром увидела, как близнецы спускаются по наружной стене отеля. Она хотела понять, что, черт возьми, происходит, а когда все сложила воедино, рассказала Джексону, и они предупредили Хартвеллов.
Хартвеллы были настолько же непохожи на Белгрейв, насколько это вообще возможно. Непохожи на более широкий клан Белгрейв, то есть. Эта небольшая ветвь, Дельфина и люди, которые ее любят, были яростным узлом любви, который горел еще ярче от того, как близко он был к тому, чтобы быть потерянным навсегда. Хардвик прошел бы через любую боль ради этого.
Но боли не было.
Даже когда Опал призвала на помощь в кухне Коула, он не попытался увильнуть с помощью хитрости. Он жаловался, но даже в его подростковом нытье не было ни капли настоящей лжи.
— Но я хочу читать свою книгу, — говорил он, и… — Нельзя просто съесть еще круассанов? — …и… — Но это не справедливо!
— Ты бы предпочел выйти на улицу и присмотреть за Руби, чтобы твой дядя мог помочь?
— Ухххххххххх. — Коул потопал ногами, но пошел за матерью из гостиной.
Грифон Хардвика просеивал каждое предложение, разбирая слова на части и переворачивая их клювом. Он не мог найти и следа неправды. По какой-то причине объективная реальность соглашалась, что это не справедливо, что Коул должен помочь с подготовкой к обеду. Может, его родители сказали ему, что на Рождество он свободен от обязанностей, может, взросление и необходимость вытаскивать нос из хорошей книги, чтобы помочь по дому, просто не справедливо. А может, жизнь в одном доме с малышкой-поджигательницей означала, что о «справедливости» забыли уже давно.
Дельфина поймала его взгляд и вышла из комнаты. Предположив, что она направляется на кухню, чтобы повторить роль Золушки, которую играла в собственной семье, Хардвик последовал за ней — и обнаружил, что она ждет его в тихой нише.
Она обвила руками его талию и привлекла ближе к себе. Он подошел, не сопротивляясь. На улице их прикосновения приглушались толстыми слоями зимней одежды, теперь же между его ладонями и ее теплой, манящей кожей оставался лишь тонкий слой вязаного полотна.
И такой же, единственный слой хлопка между ее пальцами и его кожей. Она вытащила его рубашку из-за пояса с такой деловой быстротой, от которой его сердце взлетело. Несмотря на то, что он сделал, Дельфина все еще считала его своим. Ее руки, скользящие по его спине, не оставляли в этом сомнений.
Затем она поцеловала его, и его мысли рассыпались на ослепительный свет.
Осколки света устремились, чтобы наполнить его вены, а затем отхлынули, оставив внутри его сердца лишь одно пылающее солнце. Оно стало сильнее и ярче, чем прежде, а нить, связывавшая его с Дельфиной, теперь больше походила на сплетенный канат.
Дельфина отстранилась так медленно, что каким-то образом сам акт окончания поцелуя был более насыщенным, чем сам поцелуй. Ее янтарные глаза впились в его, зрачки огромные и темные.
— Эм, — сказала она, звуча так же ошеломленно, как и он себя чувствовал. — Не за этим я вышла сюда, но это…
Она снова поцеловала его и ахнула, когда свет, соединяющий их,
