до самого последнего кусочка угля. Но самое главное, я не нашла своих картин. У меня должна была быть выставка. Не бог весть что, всего лишь провинциальный городок, небольшой стенд на новогодней ярмарке. Шесть картин. И все.
— Затейливо. Жестоко. Диалог глухого с немым. И что… Как он объяснил тебе это?
— Борис сказал, что моя мазня его позорит. И никому это не нужно, меня просто пожалели.
— Ты ведь сама знала, что это не так, верно?
— Знала. Я и вправду талантлива… была.
Снова крепкое пожатие руки и вложенный карандаш. И приказ:
— Рисуй.
— Да не могу я! — закричала Соня. — Я пробовала много раз. Не могу и все! Вон, полюбуйтесь!
И кинула на колени Эндрису блокнот с каракулями. Леся и та бы нарисовала лучше. Сильвер медленно его пролистал, хмуря брови, а потом тихо спросил:
— А что тебе больше всего нравилось рисовать? Людей? Обнаженных?
Соня промолчала, сжавшись в комочек. Ей нравилось рисовать все, но в грации и гармонии человеческого тела была особая прелесть. Жизнь. Красота. Если это правда, что человек создан по образу и подобию Божьему, то она видела в натурщиках тот самый отсвет Творца. Но один раз она уже пыталась объяснить это мужчине, и была названа шлюхой. Теперь даже рта не раскроет, увольте.
— Так вот почему ты так рассматривала дриадов… — задумчиво протянул Сильвер, и Соня открыла рот, чтобы выплеснуть все то, что давно в ней кипело и гноилось, но не успела. — Я как натурщик тебя устрою?
И Эндрис начал развязывать галстук.
— Что? — только и пискнула Соня.
— Предлагаю эксперимент, — дракон был совершенно невозмутим. — Попробуй нарисовать человека, так проще начать, наверное? Раздеваться до конца или штаны можно оставить?
— За кого вы меня принимаете? — прохрипела Соня.
— За художника, конечно.
— Да вы ни одной моей картины не видели! Вдруг я обманываю?
— Одну готовую видел. Панно в детской. К тому же. вспомните то. что вы сделали с моим бездарным эскизом, забыли? Талант невозможно спрятать. И настоящий талант не ломается. Его не выковырять из себя, он будет тебя тихонечко отравлять душу, умирая. Я уже это вижу. Ну, так что?
Она вспыхнула, не понимая, что и думать. Да, стена в Лесиной комнате — единственное, что Борис не смог уничтожить. Волшебный лес с совами, неведомыми дорожками, котом на дубе, русалками, даже краешком моря и богатырями. Банальный сюжет, посредственное исполнение: Соня тогда еще многого не умела и не знала. Но ей нравилась та картина. Она была… живой. Дышащей. Почти звучащей.
Все гости приходили в восторг, просили контакты художника. И не сразу верили, что Соня сама это нарисовала. А Сильвер, значит, сразу угадал?
А дракон тем временем продолжал раздеваться! Причем совершенно естественно, нисколько не смущаясь и не красуясь даже. Словно прямо тут собирался просто лечь спать.
Девушка уставилась на него во все глаза, шокированная и напуганная. Что она его не интересует в интимном плане, было ясно давно. Несмотря на свой не слишком богатый опыт, Соня все же была женщиной, и женщиной творческой. Интуиция у нее была развита отменно. Не было с его стороны ни обожающих взглядов, ни прикосновений украдкой, ни намеков. То есть взгляды как раз были, но скорее изучающие. Словно она была неизвестным науке растением, а он — ученый с лупой.
Чисто деловые у них отношения, близкие, конечно, к дружеским, но вовсе не доверительные. И очень, очень жаль!
Потому что то, что Соня видела сейчас, способно было свести с ума даже монашку. Она и раньше догадывалась, что он отменно сложен там, под рубашкой, но сейчас узрела эту роскошь мужской плоти воочию. Художник внутри нее взвыл от восторга. Идеальное тело: развернутые плечи, четко очерченные мускулы, прямо как в учебнике анатомии, сильные жилистые предплечья (особая ее слабость), даже кубики на животе: один, два, три… Как зачарованная, она потянулась к ним пальцами, облизнув пересохшие внезапно губы. Сильвер не шевелился, только смотрел странно посветлевшим взглядом. Глаза его вдруг стали бледно-голубыми с сияющим серебряным ободком и вытянутым зрачком.
Да что она творит! Он ведь злится! А ну как обратится тут драконом…
Отдернула руку, так и не сосчитав эти злосчастные кубики, отчаянно покраснела. А Эндрис в который уже раз вложил ей в дрожащие пальцы карандаш и повторил низким, осипшим голосом:
— Рисуй.
Ослушаться она не посмела. Загнав Соню-озабоченную-разведенку куда-то вглубь, под ребра, она подняла блокнот и критически осмотрела «модель». В профиль, конечно же, самый выгодный ракурс. Осторожно и смело прикоснулась к его подбородку, чуть поворачивая лицо. Провела кончиками пальцев по плечу, словно пробуя на ощупь фактуру и, словно зачарованная, опустилась на траву. Первая линия никуда не годилась, вторая сделала дырку в листе. Ничего. Пока он так вот стоит, неподвижно и гордо над ней возвышаясь, она будет пытаться. Снова и снова. Потому что никогда у нее еще не было столь интересного натурщика. И, главное, когда еще будет шанс поглазеть на полуобнаженного директора ВСЕБЕСИМ?
А все же гордящаяся своей интуицией и наблюдательностью художница даже не заметила, как вздрогнул дракон от ее прикосновений, как опустились светлые ресницы, скрывая пылающий взгляд.
— Я могу сесть? — тихо и как-то сдавленно спросил Эндрис.
— Да, конечно, — рассеянно ответила Соня, — только повернитесь вот так, в профиль. Еще немного. Замрите!
Он послушно замер, радуясь, что не снял штаны. Хотел, но не успел. Как и все драконы, Сильвер был отменно сложен, прекрасно это знал и воспринимал как должное. И никогда не стеснялся своего тела.
Но то, как смотрела на него Соня: с чистым восторгом, почти с обожанием, вышибало дух и заставляло мурашки бегать по рукам. Конечно, она художник. И видит сейчас не мужчину, а скорее статую. Но до чего ж ему нравился ее вид: и пунцовые щеки, и закушенная в волнении губа, и быстрые взгляды, которыми она его обжигала, как плетью, и ее порхающие над листом бумаги руки. А когда она задумчиво прикусила кончик карандаша (Сильвер всегда ненавидел эту привычку в людях) и пристально уставилась на его грудь, он решил, что нужно срочно поразмышлять о чем-то другом. Желательно, противном, вроде манной каши с комочками… или совершенно незнакомом, но таком ненавистном ему Борисе Кошкине.
Подумать только, а ведь когда Элис сообщила о том, что Борис был под воздействием темных чар, Эндрис хотел сыграть в благородство. Он верил в любовь и супружеские узы; а что, если Борис — тоже жертва? Он придет в себя, раскается в содеянном, захочет вернуть жену и дочь. Упадет в
