тогда, их встреча произошла бы раньше. И, может быть, и сложилось бы все раньше?
Но случилось так, как случилось. Симонов остался далеко позади, за войной, в позапрошлой жизни, покрытый туманом. И сейчас она иногда думала, что все же его смерть была не случайной. Она не делала этого сознательно, но она столько раз желала ему сдохнуть мысленно, что это вполне могло подействовать.
И Катя была бы рада, если бы это было так. И жалко ей его не было.
Саша вновь появился через пару дней после его дня рождения, и Катерина рассказала ему о письме.
— Хочешь сходить на коронацию? — поинтересовался Алекс.
— Хочу, — призналась Катя. Оглядела светлую, залитую солнцем гостиную, прислушалась к смеху детей из сада и улыбнулась. — Я думала, что я трусиха, но хочу, Саш. Не хочу пропускать такой момент — увидеть первопредка во плоти. Девочек с собой взяла бы. Да и он обещал не принуждать ни к чему. Это же то, о чем в семьях потом вспоминают веками, да?
— Я бы тоже посмотрел на него во плоти, — признался Александр.
— Я знаю, — Катя погладила его по руке. — Пойдешь завтра со мной?
— Если буду свободен, Кать, — покачал головой Алекс и она понимающе вздохнула. — Не могу обещать. Сейчас иномиряне отступают дальше в долины, у нас передышка, но пленные говорят, что их тха-норы готовятся к прорыву. Мы их дожмем, конечно, но работы еще много. Я постараюсь, хорошо? Мне тоже интересно. Это событие историческое. Но если за полчаса до назначенного времени меня не будет, идите без меня.
Глава 8
25 мая, Рудлог-Инляндия, Алина
Этой ночью проснулась в постели Макса и Алина Рудлог, которая упорно именовала себя Алиной Тротт. Она разглядела над собой темные крылья — и сердце успело зайтись от безумной надежды, когда ночное зрение включилось, и она увидела сомнариса, который недвижимо парил под потолком.
Конверт упал к ней на кровать, а темный дух развернулся и развеялся дымной вуалью. Алина, включив ночник, прочитала письмо. Сердце все еще билось, как ненормальное.
— Что же, — прошептала она, положив послание на колени, — можно же просто посмотреть на него?
Строки расплывались перед глазами, но она не плакала. Выплакала все уже, и теперь с каждым днем набиралась сосредоточенности, крупица за крупицей собирая то, что может ей помочь вернуть Макса.
— Я просто посмотрю, — повторила она, словно убеждая кого-то.
Ей перестали по утрам сниться сны про Макса — мозг привык к тому, что он теперь на Туре, и больше не обманывал ее. Теперь Алине иногда казалось, что образ Тротта ускользает из памяти, она боялась этого и скучала еще отчаянней. Так, что приходилось гнать от себя мысль уйти в Нарриви, и не просто навестить Жреца, а напроситься поселиться у него во дворце, чтобы быть рядом постоянно.
Ворон бы не запретил, она знала. Но какая-то рассудительная и хладнокровная Алина внутри говорила, что это только растравит ей душу и делу не поможет.
— Но это исторический момент, — проговорила она упрямо. — Я обязана присутствовать…
Да и среди тех, кто придет к Жрецу на Арену, наверняка будут те, кто помогал им с Максом в Нижнем мире. Тандаджи говорил, что их ищут — но вот же возможность увидеться. Сказать спасибо, немного притушить давнее тупое чувство вины оттого, что они погибли из-за нее. До сих пор иногда она просыпалась от кошмаров, в которых они убегали от лорташцев, а их отряд догоняли и уничтожали по одному.
Алина перечитала письмо, и тут взгляд наконец-то зацепился за первые строчки. Она изумленно подняла голову к небу и спросила:
— Какая же я глава рода, Великий?
Повеяло холодом.
— В отсутствие мужа ты — глава, — прошелестел мир голосом Ворона. — Я жду тебя как всех своих детей. Пройди своими ногами по дороге к Арене, посмотри на народ, к которому ты принадлежишь. И не играй с тьмой, девочка. Ты не вернешь его таким способом.
Алина поджала губы.
— У меня свои методы, — пробурчала она.
Она не стала добавлять: «Раз уж у тебя, отец, никаких методов и вовсе нет». Первопредок и так все знал — не раз и не два она за прошедшие недели рыдала, уткнувшись в подушку, и кричала ему слова упрека и отчаяния.
Холодок погладил ее по голове с усталой укоризной и исчез. А принцесса Рудлог поправила перекрутившуюся штанину Максовой пижамы и побрела на улицу.
Ходила она по-прежнему с трудом переставляя ноги, едва не шаркая, как старушка после тяжелой болезни. Всего неполных три недели прошло после возвращения, и восстановление обещало быть долгим. Но желудок уже принимал больше еды, она стала крепче, хотя бы не шатаясь от любого усилия. А еще у нее всегда оставались крылья. Сильные, мощные крылья.
Она уже летала накануне вечером. Но сейчас, после пробуждения, когда над Инляндией стояла ночь и разлита была вокруг темная стихия, нужно было попробовать снова.
— «Не играй с тьмой», — проворчала она, упрямо распахивая крылья. Светила голубоватая луна, темной точкой колола глаз черная, шуршали тревожно дубы. Им тоже не нравилось то, что она делает.
Алина полетела вверх, высоко-высоко, сквозь потоки стихий, в которых чувствовались стылые течения темной, выше, выше, еще выше, пока держали крылья. А когда стало холодно, и она вынырнула над облаками, она закрыла глаза, сложила крылья, и рухнула вниз.
«Спаси меня. Спаси. Спаси!».
Она распахнула глаза — и раскрыла крылья, сделав вираж в метрах пятидесяти от земли. И, мягко спустившись на землю, побрела к скамеечке и села на нее, укутав себя теплыми, материализовавшимися перьями.
Каждый раз она забиралась все выше. И верила, что в этот раз Макс обязательно подхватит ее.
Он же всегда ее спасал. Это должно подействовать.
— Просто нужно забраться еще выше, — упрямо сказала она себе. Мотнула головой. — Или, — она посмотрела на небо, — и вовсе не раскрывать крылья…?
Ночной холодок под шум дубов стелился по земле, поднимался по траве к ее голым пяткам, и она ставила ступни одну на другую, а затем и вовсе подобрала их под себя на скамью. После таких полетов ей не хотелось уходить — все казалось, что сейчас соткется из тьмы Макс и отругает ее за то, что рискует собой.
— Вам нельзя простужаться, Богуславская, — прошептала
