нами остаётся лишь несколько сантиметров теплого воздуха. Он смотрит на меня, его глаза теперь полны чего-то нового — не страха, а сосредоточенного, почти болезненного внимания.
— Ты… ты реальная, — говорит он, как будто делает окончательное заключение.
— Да, — шепчу я, касаясь его нижней губы кончиком пальца. — И я холодная. Одеяло сползло.
Он фыркает, короткий, почти неслышный звук, который больше похож на сдавленный смех. Затем его руки начинают двигаться — не со страстью, а с практичной, почти методичной нежностью. Он подтягивает тяжелое одеяло из овчины обратно вокруг моих плеч, заботливо укутывая меня. Его пальцы скользят по краю моей тонкой ночной рубашки, касаясь кожи на моём плече, проверяя температуру.
— Твоя рубаха тонкая, — говорит он, его голос теперь низкий и задумчивый. — Льняная. Она не для зимы.
— Она у меня единственная, — отвечаю я, хотя и знаю, что это не совсем правда. У меня были другие, более плотные. Но эта… эта была самой простой, самой близкой к тому, что я носил когда-то дома. Она напоминала мне о себе.
Его пальцы касаются ткани на моём плече, затем медленно, почти невесомо скользят по моему боковому шву. Это не попытка раздеть, это изучение. Исследование границ этой новой реальности, меня.
— Я дам тебе другую. Из мягкой шерсти. Она будет тёплой. И… и она будет твоей.
Под его прикосновением и его словами моя собственная храбрость, которая привела меня сюда, трансформируется в что-то более мягкое, более открытое. Мои руки, которые лежали скрещёнными на груди, разжимаются. Я позволяю им лечь поверх его, на его грудь, чувствуя твердую широкую плоскость его тела под простой льняной рубахой.
— А эта… она тоже моя, — говорю я. — Но ты можешь ее снять.
Это предложение, сказанное тихо. Он понимает. Его глаза встречаются с моими, и в них я вижу момент принятия. Принятия не только меня, но и этой новой интимной формы доверия.
Он не торопится. Каждое движение продумано, как стратегический маневр, но цель совершенно другая. Его пальцы находят пояс моей рубашки — простой льняной шнур. Он не разрывает его, он медленно развязывает его, петля за петлей, пока ткань не расслабляется вокруг меня. Затем, все ещё прижимая одеяло к моим плечам для тепла, он начинает отводить ткань. Это медленное скольжение, которое позволяет воздуху комнаты, ещё холодному, коснуться моей кожи на животе, на ребрах. Я вздыхаю. Не от холода, а от открытия.
Он смотрит на моё тело не с жадностью, а с… изучением. Его глаза следят за линиями моих плеч, за изгибом моей шеи, как будто он читает карту новой драгоценной земли.
— Ты красивая, — говорит он, и это не комплимент, это просто факт, произнесенный с тихой уверенностью солдата, который, наконец, достиг долгожданной цели.
Мои руки находят пояс его рубахи. Я не развязываю его так искусно. Мои пальцы дрожат немного от волнения, от новой близости. Но я упорствую, и ткань тоже поддается. Когда я отодвигаю её, открывая его грудь, я вижу не просто тело воина, я вижу историю. Старые шрамы, бледные на его загорелой коже, безмолвно рассказывают истории о боях. Твердые мышцы говорят о годах тренировок, о напряжении власти. Но под этим всем… тепло. Жизнь.
Мы не полностью раздеваемся. Одеяло из овчины всё ещё согревает нас, создавая этакий кокон тепла вокруг. Но в этом частичном открытии есть что-то более уязвимое, более честное, чем в полной наготе. Мы позволяем другому видеть не всё, но достаточно. Достаточно, чтобы знать.
Он протягивает руку и кладет её на моё бедро под одеялом, его большая теплая ладонь лежит на моей коже просто так, без требования, просто как точка контакта, якорь. Я делаю то же самое, моя рука лежит на его животе, чувствуя ритм его дыхания.
Мы лежим так некоторое время, просто существуя в этом новом пространстве, словно привыкая друг к другу.
— Я страшусь, — говорит он внезапно, его голос грубый от признания. — Не смерти. Не поражения. Я страшусь, что я вернусь из похода… и этого не будет. Что это останется лишь сном, который я буду вспоминать в холодные ночи.
Моя рука движется от его живота к его щеке.
— Это не будет сном, — обещаю я. — Это будет воспоминанием. И я буду здесь, чтобы сделать его реальным снова. Каждый раз, когда ты вернешься.
Он закрывает глаза, принимая это обещание как благословение. Затем открывает их и смотрит на меня с новой решимостью. — Тогда… я вернусь, — говорит он. Это не высокомерная уверенность конунга. Это простое твердое обещание человека человеку.
Снаружи первые звуки дня начинаются: далекий крик петуха, скрип открывающейся тяжелой деревянной двери, шаги охраны на стене. Мир напоминает нам о его присутствии.
Мы не говорим больше. Мы просто лежим, прижавшись друг к другу в теплом коконе одеяла, пока серый свет утра медленно заполняет комнату. И в этом коротком драгоценном моменте все чувствуется далекими, как сон. Единственное, что реально, — это тепло между нами и тихое непоколебимое обещание, которое мы только что посеяли в этом тепле.
Глава 17
Я стояла перед грубо отполированным зеркалом в деревянной раме в покоях Харальда и поправляла платье. Не то чтобы я волновалась, я была в ужасе. Ладони вспотели, сердце колотилось где-то в горле, а пальцы никак не могли справиться с пряжкой пояса, которая упрямо соскальзывала.
— Дай помогу.
Харальд подошёл сзади. Я почувствовала его тепло раньше, чем его руки легли на мои. Он перехватил пряжку, застегнул её одним уверенным движением и задержал ладони на моей талии, притягивая меня спиной к своей груди.
— Ты дрожишь, — сказал он, уткнувшись носом в мои волосы. — Я слышу, как стучит твоё сердце.
— Хорошо, что оно вообще стучит, — выдохнула я, пытаясь шутить, но голос предательски дрогнул. — Я думала, оно остановится, когда ты сказал, что мы выйдем вместе и ты объявишь всем.
— Не объявлю, если ты не хочешь, — тихо ответил он, и в его голосе не было ни капли насмешки. Только готовность принять любой мой выбор. — Мы можем подождать. Можем выйти порознь. Можем сделать это завтра, через неделю, через месяц. Я подожду столько, сколько нужно.
Я развернулась в его руках, чтобы видеть его лицо. Серые глаза смотрели на меня с той спокойной уверенностью, которая заставила меня влюбиться в него. Когда именно, я уже не могла сказать. Может быть, в первый же день. Может быть, тогда, когда он впервые посмотрел на меня не как на гостью, а как на женщину.
— Нет, — сказала
