Попаданка для конунга - Хелен Гуда

— Ты убивал, чтобы защитить свой народ, — говорю я. — Ты носишь власть как бремя, а не как игрушку. Я видела тиранов, Харальд. Я знаю, как пахнет настоящая жестокость, — я замолкаю на мгновение, и голос мой становится тише. — От тебя пахнет дымом и потом, и старой кожей. И ещё одиночеством. Ты боишься не меня. Ты боишься, что я увижу тебя настоящего и отвернусь.

Он смотрит на меня, и в глазах его застывает такая боль, что у меня сжимается сердце. Я не ошиблась.

— Я вижу тебя, — говорю я твёрдо. — И я здесь.

Харальд закрывает глаза. На мгновение он кажется мне старше своих лет. Не телом, но душой, уставшей от войны, от потерь, от бесконечной необходимости быть сильным. А потом он открывает глаза, и в них блестит влага.

— Я не заслуживаю тебя, — шепчет он.

— Это мне решать.

Я тянусь и целую его сама — мягко, почти целомудренно, как целуют раненого, чтобы показать: «Я здесь, я не уйду, я с тобой». Он замирает на мгновение, а потом отвечает так же нежно, словно боится спугнуть.

Где-то в коридоре слышатся шаги. Охрана сменяется. Я замираю, прислушиваясь, но шаги стихают. Никто не осмеливается войти без стука, тем более ночью, тем более когда знают, что конунг не один.

Харальд берёт мою ладонь, подносит к своим губам и целует кончики пальцев. Сначала один, потом другой, медленно, словно читает молитву.

— Ты замёрзла, — говорит он. — Иди сюда.

Он поднимается, подхватывает меня на руки, словно я ничего не вешу, и переносит на широкую кровать, застеленную медвежьей шкурой. Сам ложится рядом, накрывает нас обоих тяжёлым одеялом из овчины. Я прижимаюсь к нему, чувствуя, как тепло его тела проникает сквозь тонкую ткань рубахи, согревает, успокаивает.

— Твои ноги — лёд, — ворчит он, но в голосе его звучит нежность.

— Потому что я шла босиком, чтобы никто не услышал.

— Глупая.

— Твоя глупая.

Он улыбается в темноте. Я чувствую это по тому, как дрожат его губы у моего виска.

— Моя, — говорит он, и в этом слове столько силы, что мне кажется, весь дом содрогается.

Мы лежим молча, слушая, как потрескивает очаг. Угли догорают, комната постепенно погружается во тьму, но нам обоим всё равно. Свет внутри.

— Харальд, — зову я тихо.

— М?

— Завтра утром ты снова станешь конунгом. Ты будешь отдавать приказы, собирать войско, говорить с ярлами. Но запомни: когда ты вернёшься, я буду ждать. Всегда.

Он поворачивает голову и смотрит на меня. Даже в темноте я вижу блеск его глаз.

— Я запомню.

Я закрываю глаза. Его рука лежит на моей талии — тяжёлая, надёжная, как якорь. И я засыпаю без страха, согретая теплом его тела.

Я просыпаюсь от тонкого, почти неосязаемого ощущения: на меня смотрят. Словно тепло солнечного луча на закрытых веках, даже если за окном лишь предрассветная серость. Я медленно открываю тяжёлые от сна глаза и встречаю его взгляд.

Харальд лежит рядом на боку, не касаясь меня, только наблюдая. В его серых, обычно столь ясных и острых глазах сейчас тишина. Тишина глубокого утреннего моря, ещё не потревоженного ветром. И в этой тишине плавает что-то неуловимое: благодарность, изумление, почти детская растерянность перед простым фактом: я здесь. Я лежу рядом. Я принадлежу ему.

— Ты смотришь, — шепчу я, голос ещё сонный, приглушённый шерстью одеяла.

— Я не могу не смотреть, — отвечает он, и слова звучат грубо, но на самом деле они мягкие, как дым от нашего очага. — Я думал… я думал, это сон. Или колдовство. Или я просто, наконец, сошёл с ума от желания.

Я протягиваю руку, не целясь, и она сама находит его щеку. Кожа под моими пальцами шершавая от ветра и недавней щетины, но сейчас теплая и живая.

— Это не сон.

— Это хуже, — говорит он, и в его голосе внезапно прорывается трещина настоящего, неподдельного страха. — Сны заканчиваются. Колдовство рассыпается. А это… это останется. И я должен его беречь. А я… я не знаю, как беречь такие вещи. Я знаю, как беречь крепости. Как беречь границы. Как беречь жизни своих людей. Но это… — его рука находит мою под одеялом, пальцы вцепляются в мои нежно, но с отчаянной силой. — Это как держать в руках птицу. Такую маленькую, тёплую. И знать, что, если сжать слишком сильно, она умрёт. Если отпустить — она улетит. И я… я дурак. Я думал, что ты лишь выполняешь долг. Что ты лишь терпишь меня из необходимости или страха.

В его словах столько боли, столько лет невысказанного одиночества, что у меня в груди сжимается что-то маленькое и горячее. Я поднимаюсь немного на локте, чтобы быть ближе к его глазам.

— Ты дурак, да, — говорю я и впервые позволяю себе мягкую улыбку, предназначенную только ему. — Большой, могучий, глупый дурак. Потому что ты смотрел на меня и видел только дочь ярла. Ты не видел женщину, которая каждую ночь лежала в соседней комнате и слушала, как ты ходишь по коридорам, потому что не можешь спать. Ты не видел, как я вставала каждое утро и первое, что делала, — смотрела в окно, проверяя, не вернулся ли ты с ночного обхода.

Каждое слово я говорю медленно, вкладывая в него вес прожитых дней. Его глаза расширяются. Он слушает, как человек, которому внезапно открывают сокровище, которое лежало под его ногами всё это время.

— Гертруда… — его голос — просто хриплый шепот.

— Я не терплю тебя, — продолжаю я. — Я выбираю тебя. Каждый день. Сейчас. Вот так, — и я наклоняюсь и целую его.

Это не поцелуй прошлой ночи — тот был об обещании, об утешении. Этот — об утверждении. Он медленный, исследовательский. Мои губы касаются его, сначала просто, потом с небольшим давлением. Я чувствую, как он замирает, как его дыхание перестаёт быть равномерным. Затем он отвечает — сначала неуверенно, как будто всё ещё боясь, что это мираж, который исчезнет от одного неверного движения. Но потом что-то в нем щёлкнуло. Его рука выходит из-под одеяла и касается моей шеи, пальцы вплетаются в волосы на затылке. Поцелуй становится глубже, более уверенным, но всё ещё неспешным, почти созерцательным. Мы не торопимся. У нас есть это время. Этот крошечный островок мира перед тем, как день начнёт требовать от нас быть конунгом и его невестой.

Когда мы, наконец, разрываем контакт, между