месяца назад сказала Виктория.
«Он ждёт только одного: что ты сделаешь шаг навстречу».
Сделать шаг. Звучит легко, но на деле это требовало такой смелости, которую я не чувствовала в себе. Я всё ещё боялась. Боялась, что это ошибка. Боялась, что я неправильно истолковала его знаки. Боялась, что он просто исполняет долг, а любовь — это лишь моя фантазия, рождённая отчаянным желанием быть кому-то нужной.
Всю зиму я пыталась понять, любит ли меня Харальд, и самое главное — что чувствую к нему я. Почему-то именно сегодня я поняла, что люблю его до дрожи. Что это не благодарность за спасение и заботу, это именно всепоглощающая любовь, когда без него ты не мыслишь своей жизни. Может, именно для этого мне был дан второй шанс? Чтобы я испытала это чувство.
Я оделась, вышла во двор. Утро было ясным, но ветреным. Я поёжилась, плащ остался в комнате. И тут же, будто по волшебству, рядом оказался Ульф.
— Госпожа, — прогудел он своим низким голосом и протянул мне плащ. Тот самый, синий, с мехом. — Холодно сегодня.
— Спасибо, Ульф, — я улыбнулась ему. Он был таким большим и неуклюжим, но в его заботе чувствовалась искренность. — Ты очень внимателен.
Он пожал плечами.
— Конунг приказал беречь вас, госпожа. Я берегу.
— Ты всегда выполняешь приказы конунга? — спросила я, накидывая плащ.
— Всегда, — ответил он без тени улыбки. — Я его человек.
Я подумала, что в этом мире быть «человеком» конунга — это не рабство. Это честь. И Ульф носил её с гордостью.
— Ты не устал всё время ходить за мной? — спросила я.
Он чуть заметно усмехнулся, я уже научилась улавливать мимику на его каменном лице.
— Лучше, чем сидеть в дозоре у северных ворот, — сказал он. — Там ветер с фьорда пробирает до костей.
Я рассмеялась и на мгновение почувствовала себя почти свободной. Почти счастливой. Ульф был простым и понятным. Я знала, чего от него ждать. Он будет стоять рядом, молчаливый и надёжный, и не потребует ничего взамен.
— Ты хороший человек, Ульф, — сказала я и легко коснулась его плеча в знак благодарности.
Он кивнул и отошёл к стене, оставляя меня наедине с мыслями.
Но в тот же день что-то изменилось.
Я заметила это не сразу. Сначала я думала, что мне просто чудится. Но к обеду стало ясно: что-то не так. Ульф по-прежнему следовал за мной, но теперь он держался на расстоянии, и на его молчаливом лице появилось то, чего я раньше не видела. Неловкость. Он избегал моего взгляда.
А Харальд… он исчез.
Он не пришёл к обеду. Не пришёл к ужину. Служанка, подававшая мне еду, сказала, что конунг заперся в зале для совета с ярлами и велел не беспокоить. Я спросила, когда он освободится, она пожала плечами: «Не знаю, госпожа. Он сказал, что поздно».
Я сидела одна у очага, глядя на огонь, и чувствовала, как внутри поднимается глухая злоба.
«Что происходит? — думала я. — Ещё вчера он смотрел на меня так, будто я центр его мира. А сегодня? Сегодня меня не существует».
К вечеру я нашла Викторию. Она сидела в кузнице, глядя, как выковывают ей меч. Я рассказала ей всё: про то, как улыбнулась Ульфу, как Харальд исчез, как я чувствую себя брошенной.
Виктория выслушала меня, а потом вздохнула и посмотрела на меня с выражением крайней усталости.
— Гертруда, — сказала она медленно, — ты когда-нибудь слышала о таком понятии, как «мужская гордость»?
— Я слышала о мужской глупости, — огрызнулась я.
— Это одно и то же, — усмехнулась Виктория. — Послушай меня. Харальд — конунг. Он привык всё контролировать. Но он не может контролировать своё сердце, и это его бесит. Он увидел, как ты улыбалась Ульфу, и решил, что ты выбрала его.
— Что за бред?! — воскликнула я. — Я просто поблагодарила его за плащ!
— Для него это не просто, — твёрдо сказала Виктория. — Он старше тебя. Он считает себя недостойным. И он боится, что если будет навязываться, то станет таким же, как те мужчины, которые смотрят на женщин как на добычу. Он хочет, чтобы ты выбрала его сама. Но он слишком гордый, чтобы признаться в этом.
Я сжала кулаки.
— И что мне делать? Ждать, пока он перестанет дуться?
Виктория покачала головой.
— Нет. Ты должна пойти к нему сама.
— Сейчас? Ночью? — ужаснулась я.
— Сейчас, — подтвердила она. — Пока он не наделал глупостей. Пока он не отстранил Ульфа, не ушёл в поход и не решил, что ты его не любишь. Иди, Гертруда. Иди и скажи ему то, что боишься сказать самой себе.
Я молчала, глядя на огонь.
— А если он меня прогонит? — спросила я тихо.
— Не прогонит, — уверенно сказала Виктория. — Но даже если прогонит, ты хотя бы будешь знать, что попыталась. Хуже не будет.
Я глубоко вздохнула. Сердце колотилось где-то в горле.
— Ты права, — сказала я наконец. — Я пойду.
Я вышла из кузницы, когда звёзды уже начали зажигаться на тёмном небе. Воздух стал холодным и колючим. Я шла по двору, сжимая края плаща, и чувствовала, как решимость наполняет каждую клеточку моего тела.
Я дошла до его покоев. Охранники у дверей переглянулись, когда я приблизилась.
— Я к конунгу, — сказала я твёрдо. — По личному делу. Не смейте докладывать.
Они замешкались, но я прошла мимо, толкнула тяжёлую дверь и шагнула внутрь.
В покоях было темно. Горел только очаг, отбрасывая пляшущие тени на стены. Харальд сидел у огня в одной льняной рубахе, с кружкой в руках. Он поднял голову, и я увидела его глаза. Уставшие, тёмные, полные боли.
— Гертруда? — Его голос дрогнул. — Что ты здесь делаешь? Поздно уже.
Я закрыла за собой дверь и шагнула вперёд.
— Я пришла поговорить, — сказала я. — И не уйду, пока ты не выслушаешь меня.
Он смотрит на меня долгим изучающим взглядом, и в глубине его серых, как зимнее море, глаз мелькает что-то похожее на удивление. Словно он впервые видит меня по-настоящему. Словно все эти дни, недели, месяцы он смотрел на меня сквозь туман собственных страхов, а сейчас туман рассеялся, и я предстаю перед ним — настоящая, живая, тёплая.
— Ты не боишься меня, — говорит он не то вопросительно, не то утвердительно.
— Нет, — отвечаю я просто.
— Меня боятся все. Даже мои ярлы. Даже Эрик, хоть он и друг. Меня боятся, потому что я — власть. Потому что я могу решить судьбу человека одним словом. Потому что я убивал. Много. И не всегда ради справедливости.
Я слушаю его молча, не отводя
