по его боку. Он издал тихий, кашляющий звук, и его передние коготки разжались, а потом сжались вокруг моего пальца. В одно мгновение он завладел всем моим сердцем.
— Он здоров?
— Похоже, да. Он от тебя не отойдёт, — голос Ивон был почти шёпотом. — А вот ты, по нашим меркам, не очень.
Я прокрутила правое плечо, глубоко вдохнула, разогнула пальцы, потом локоть. Боль была, но, похоже, я ничего не сломала в руке. Это облегчение меркло на фоне нарастающего жара в ноге.
Я посмотрела на Ивон.
— Насколько всё плохо с ногой?
Ивон поморщилась.
— Рана глубокая. Нога со временем заживёт. Но ты потеряла много крови.
Я уставилась в рассветный свет, и желудок громко заурчал.
— Я была без сознания всю ночь?
Ивон покачала головой.
— Четыре дня.
Четыре? — я показала знаком. Вот откуда этот голод.
Она кивнула, а Сын в углу издал странный звук. Я заметила, как он с неприязнью следит за моими руками. Я опустила их на колени, но он уже сверлил взглядом Ивон.
— Почему ты не сказала мне, что Сыновья — это Братья? — тихо спросила я.
Ивон бросила настороженный взгляд на Сына, и тот дёрнулся от моего вопроса. Он выдохнул через нос, ноздри раздулись, как у Веллинтрис прошлой ночью. Потом он быстро показал знаки Ивон. Я уловила несколько существительных. Судьба. Неправильно. Быстро. Плохо.
Затем он показал, чтобы она вышла наружу. Она ответила, что ей нужно заново наложить мне лекарство. Он сделал жест упрёка.
— Что происходит? — спросила я Ивон.
— Сынам не нравится, как Братство навязывает вам ваши Судьбы, — сказала она, и я поняла, что это огромное преуменьшение. — Мы нашли тебя на грани смерти. Я сказала им, кто ты, и попросила укрыть тебя.
— Ты им сказала? — спросила я, и чувство предательства полоснуло мне живот. Я не хотела снова быть Лунно-Касаемой девочкой и уж точно не представляла, что какофа примут в их тайный орден.
— Чтобы защитить тебя, — ответила она. — Сыновья не убьют другого Сына.
Я дала этим словам осесть, сидя в тишине.
— Думаю, — показала я знаком.
Сын снова издал тот звук. Я посмотрела на него прищурившись.
— Он знает нашу речь, — сказала Ивон. — Они злятся.
— А, — ответила я.
Я поморщилась, беззвучно извиняясь перед Ивон. Она учила меня, менялась со мной, вводила в тайны леса. А теперь она спасла мне жизнь. Я жива благодаря ей — и всё равно приношу ей новые неприятности.
Сын снова жестом велел Ивон уйти, его щёки налились румянцем. Я узнала знаки «какоф» и «шум», но всё остальное он показывал так быстро, что у меня разболелась голова. Всё вокруг казалось слишком ярким, цвета — искажёнными и чрезмерно насыщенными. Свет в комнате был тусклым, и всё же я видела всё с поразительной чёткостью. Голова пульсировала, и я закрыла глаза, когда Сын вылетел из комнаты. Ну, настолько, насколько вообще можно вылететь без звука.
— Мне нужно уйти, — сказала Ивон, поднимаясь. — Рядом с тобой есть вода и хлеб, мы накормили дракончика личинками. Там же лекарство. Нанеси его, если хватит сил.
— Спасибо, — сказала я. Я снова открыла глаза и коснулась её руки. Ивон напряглась. Я почувствовала её страх и беспокойство — и поняла, что это первый раз, когда я коснулась её кожи без перчаток. Я прошептала, почти беззвучно:
— Я не хочу остаться здесь в ловушке.
Ивон выдохнула.
— Они отправят тебя прочь, прежде чем ты даже сможешь ходить.
Я сглотнула.
— Они не заставят меня остаться?
Она опустилась на колени и коснулась моих волос, вытягивая к себе прядь, потемневшую от грязи.
— Они не позволят тебе остаться. Будь благодарна, что они не казнят тебя. Это место для Сыновей. Теперь, когда ты очнулась, они не поверят, что ты одна из них.
Я моргнула, когда зрение снова поплыло.
— Я не понимаю.
— Я не знаю, как ты сделала это так быстро. Может, она помогла. Но теперь на тебе нет ничего, что отмечало бы тебя как Сына.
Я показала знак недоумения, и Ивон вздохнула.
— Твои глаза, девочка. Они синие.
У меня скрутило живот, и я тут же посмотрела на крошечного дракона, спящего рядом. В памяти всплыло его неуверенное, тихое слово.
Ивон одарила меня самой мягкой улыбкой.
— Ярко-драконьего синего.
Мы были связаны. Мы были связаны.
После того как я выпила больше воды, чем когда-либо в жизни, я наконец осмелилась взглянуть на свою ногу.
Зрелище оказалось хуже, чем я была готова вынести. К счастью, почернение вокруг раны было остатками припарки из толчёных листьев глидлесс, домила и ашрафа, а не гнилью. Когда я израсходовала оставшуюся воду, смывая её, я смогла смотреть на ногу без тошноты. Стрелы уже не было, и из раны ничего не сочилось — ничего, что указывало бы на заражение. Она была тёплой на ощупь, двигать ею было больно, но заживёт. Вполне.
Это выглядело куда лучше, чем должно было выглядеть спустя четыре дня, и я поймала себя на мысли, не солгала ли Ивон о том, сколько времени прошло. Хотя я не могла придумать, зачем бы ей это делать.
Когда я снова наложила мазь из растёртых листьев, я опустила взгляд на своего маленького подопечного.
Связан со мной. Уже.
Я не могла отвести от него глаз. Меня поразило, насколько сильно я хочу его защитить.
Каким-то образом я знала — это сделала Веллинтрис. Когда я взяла на себя смелость помочь ей, она, должно быть, что-то совершила, дала мне способ, которым заставила меня заботиться о её ребёнке. Передала мне свою материнскую связь.
Я тосковала по Сету, зная, как бы он был очарован всем этим. Он бы бросился в исследования, перелистывая всё, что известно о драконьей связи. Но я была здесь, в Госсамире, с раненой ногой и младенцем-драконом.
И я совершенно не знала, что делаю.
Я подняла малыша и уложила его себе на колени. От крошечного хвоста до розового кончика носа он был едва длиннее моего предплечья. Он свернулся плотным клубком у меня, согревая, пока я проводила пальцем по его спине.
Я не имела ни малейшего понятия, как сохранить это существо в живых.
Я когда-то думала, что такое может случиться. Даже надеялась на это: моя разменная монета с Судьбой. Связать себя с сапфировым драконом — значит стать тем, от чего Лангнатин не сможет отказаться. Он не может позволить существовать всаднику с привязанным драконом, которого он не контролирует. Но того, на ком можно жениться? Ещё одно оружие в
