у моего плеча. Он потянулся и выдохнул тёплый воздух мне в шею.
Потом я снова повернулась к Сыну — его губа была скривлена от отвращения, когда он смотрел на мою ногу.
— Я не считаю себя тем, чем меня назвала Ивон, — сказала я. На этот раз я говорила и показывала знаки одновременно. — Но я люблю эти земли. Их «камни», «воду», «красоту» и «тишину». Я буду скучать по «туману на рассвете». — Я очертила руками тяжесть мглы и рождение солнца. — Я буду скучать по «снежным зайцам» и их первым шагам по первому «Домин», и по «танцующим огням» в индиговом небе. Ваш мир суров, но в нём есть «покой». И если я найду «силу», чтобы помочь вашим лесам жить и остановить Браксторна в его разграблении вашей тишины, я сделаю это.
Сын ничего не сказал, но я знала — он меня услышал, и этого было достаточно. Мы с Ивон молча смотрели друг на друга, и я понимала: это прощание. Я не знала, увижу ли её снова и сколько дней или лет пройдёт до этого, если вообще пройдёт. У них не было знака для благодарности, поэтому я просто кивнула ей, надеясь, что моя признательность написана у меня на лице.
Я повернулась к лесу, и с каждым медленным шагом нога обжигала болью. Мои слова — или движение — разбудили дракончика у моего плеча. Он уткнулся мордочкой в волосы на затылке, глаза всё ещё не открылись, и он беззубо прикусил меня своей липкой, почти улыбкой.
В голове снова прозвучал тот тихий голос.
Идти?
Да, — ответила я мысленно, проводя пальцем по его хвосту, обвившемуся вокруг моей шеи. — Нам нужно идти. Сейчас.
Еда. Ешь.
Я вздохнула, поглаживая его мягкую головку, и опустилась на землю. Раздвинула листья, выискивая веточку, и ею начала ковырять мусор под округлым корнем. Что-то шевельнулось — и я схватила.
Извивающаяся личинка выгнулась у меня между пальцами. Я раскрыла импровизированную перевязь из пальто — малыш уже ждал. Я усмехнулась и уронила насекомое в его щёлкающий рот. Он проглотил его и тут же снова попросил ещё.
Я цокнула языком и пошла дальше. Потом.
Его крошечный, исследующий голос, устроившийся у меня в голове, был таким непохожим на властный призыв его матери. Я снова вспомнила её слова. Теперь, когда сонная дымка усталости и выздоровления отступила, было о чём задуматься.
Спасибо, Близнецокровная.
Близнецокровная. Это слово ничего для меня не значило. И всё же оно было похоже на наши слова из Земель Касания: Конидрен Мечекровный, Калидвен Щитокровная.
Я не была близнецом. Была только я. Всегда один ребёнок.
Но мы называли наши земли Близнецами — и тут до меня дошло. Она увидела мою кожу и поняла, что во мне течёт кровь Земель Касания. Наверное, так она нас и называла. Близнецокровные.
Было приятно, что меня видят? как дитя королевства, которое меня породило, а не как отмеченную прикосновением его луны. Даже после того? как мать увезла нас из Андиза в пастушью хижину, мои собственные люди относились ко мне с подозрением. Как и в Землях Звука, мы верили, что между Лунно-Касанием и Амуной есть связь. Но, как и в любой земле, моя женская природа заставляла их колебаться — и из этого колебания вырастало суеверие.
Это было вопросом времени, когда обо мне услышало Братство. А когда они пришли за мной, они тоже не приняли меня.
Жутко — носить в себе две идентичности и не иметь ни одного настоящего дома.
Тень снова ткнулся мне в ладонь. Я погладила его по голове, и мы пошли дальше. Стоило мне оставить каменные башни позади, как волк появился рядом со мной. Я ничего не сказала, просто протянула руку — и он ткнулся в неё. Мне стало невероятно тепло от того, что он рядом. Ещё одна пара ушей и глаз, кто-то, кто будет смотреть за мной.
Настоящего дома у меня никогда не было, но любовь я находила в каждом месте. У родителей, у Сета, у Нити Эрсиммона перед концом — и теперь у Ивон. Даже в самые одинокие времена мне было за что держаться.
То, что ждало меня впереди, было худшей Судьбой из всех, что я знала, потому что пройти через это мне предстояло в полном одиночестве. Мне придётся спрятать своё истинное «я» глубоко внутри, если я надеюсь хоть как-то обмануть его.
Мы двигались медленно. Я могла идти не больше часа, прежде чем приходилось садиться и давать ноге отдых, а во время пути я жевала корень пумира, чтобы притупить самую жгучую боль. Несмотря на это, через несколько часов я была измотана и вся в поту. Полдень выдался тёплым, и я сняла пальто ещё давно, превратив его в мешок спереди, завязав рукава за спиной. Так малыш мог спать у меня на груди, а рукам было немного прохладнее.
К вечернему свету мы почти дошли обратно до поляны. Я подошла к ней осторожно — но смотреть было не на что. Вместо Веллинтрис остался лишь глубокий шрам в земле и мокрый пепел. Люди Драконьего Принца утащили мёртвую драконицу, и её путь был пятном, по которому не нужно было искать дорогу к казармам. Они прорубались сквозь лес, срубая деревья на своём пути и волоча её тело за собой.
Я не могла представить, сколько людей потребовалось, чтобы тащить её на такое расстояние. Но их жадность до её чешуи и зубов стоила этих усилий. До казарм было, должно быть, не больше часа, а я едва держалась на ногах.
Тень пробежал по краю поляны, фыркнул мне — я приняла это за знак, что здесь достаточно безопасно. Я захромала в центр, в яму, откуда они вытащили её. Сгребла рыхлую землю к себе, утрамбовывая её как укрытие. Держала ногу приподнятой и открытой, промыла её из фляги, смывая грязь, и прижала остатки мази, что у меня ещё были. Потом откинулась на край ямы. Это было примитивно, но хоть какая-то защита от непогоды, а сил на что-то более основательное у меня не было.
Завтра я найду Лангнатина и присягну ему на верность. От этой мысли во рту появился горький привкус. Тень улёгся рядом, давая мне столь нужное тепло. Я провалилась в плохой сон, часто просыпаясь.
На рассвете нога одеревенела, и идти стало ещё неприятнее. Но после нескольких минут
