моей шее, обвивая её с той коварной нежностью змеи, с которой невозможно было понять, собиралась ли она впиться в мои губы или сломать шею со смачным хрустом.
Наши взгляды сцепились — искры полетели, воздух стал горьким, точно пропитанный озоном перед грозой. И я усмехнулась, выплёвывая слова без тени страха:
— Убивай уже. Мне стало скучно. Если честно — всё время было.
Ариннити ещё миг изучала моё лицо, точно выискивая трещины в маске равнодушия. И вдруг её губы дрогнули в коварной улыбке, а лёгкий кивок выглядел как подписание моего смертного приговора.
— Как скажешь, милая.
Резкий рывок заставил мою шею хрустнуть, а голову — дёрнуться в сторону, почти на излом. Но она не добила. Нет. Богиня развернула меня лицом к месту, где застыл Питер — мой первый друг. Он с трепетной нежностью обнимал призрака, которым я когда-то была.
— Как ты там говорила? Ах да…
Ариннити любовалась, как мои чёрные, беспристрастные к смерти глаза в ужасе расширились, когда её шёпот коснулся моего уха:
— Б-у-м.
Тройка колец на пальцах Питера — те самые, созданием которых он так гордился, — провернулись и активировались, как сорванная чека.
Вспышка света. Взрыв. И лютый грохот.
И весь мой мир разлетелся на осколки. Я ослепла, оглохла и не могла сделать вдох. Ужас застрял костью в глотке, распахнул рот, но мешал завопить в голос.
Артефакты обязаны были разорвать нас обоих. Я обязана была сдохнуть. Превратиться в фарш, как и Питер, но…
Ариннити защитила меня от ударной волны, но не собиралась защищать от всего остального, хлестнувшего по мне с силой леща.
Кровавые ошмётки — куски плоти, лоскуты кожи, осколки костей — ударили в меня, как камни, липкими шлёпками оседая на лице, в волосах, застревая на ресницах. Запах горелого мяса и крови ворвался в лёгкие — металлический, тошнотворный.
Я стояла — живая. В его крови. В его останках. Живая, потому что так захотела она. Но мечтавшая сдохнуть в тот момент — как никогда прежде.
В ушах стонал гул взрыва, контузившего меня всерьёз, но сквозь него я слышала смех. Её смех. Лёгкий, мелодичный, как у влюблённой женщины.
Ариннити отшатнулась от меня, когда меня с шумом вывернуло на пол. Я упала в тот же миг, как её нити отпустили меня, — на колени, в грязь, кровь. И, сотрясаясь от дикой дрожи, начала рвать ногтями кожу, волосы — всё подряд. Я хотела содрать с себя этот кошмар, но он въелся в меня, как яд.
— Нет-нет-нет… — шептала я, губы дрожали, зубы стучали, и я уже не слышала себя. Голос срывался в крик. — Верни его! Верни! Ты не можешь — не смеешь — он… он…
Истеричный смех богини и моё судорожное рыдание смешались, звуча в унисон.
Но в висках молотом гремели мысли: он был рядом, он был жив, он держал меня в объятиях — и вот его больше нет. Не было Питера. Была только тёплая слизь на ладонях, когда я вслепую пыталась нащупать хоть что-то…
Но ничего. Лишь липкий кошмар и нескончаемый звон в ушах.
А она стояла рядом и, смакуя моё падение, с холодной усмешкой наблюдала, как я корчусь в этой агонии.
— Видишь? — её голос звучал мягко, но от него мороз пробегал по коже. — Мне даже не понадобилась вечность, чтобы раскрошить твоё «каменное сердце» до сырого мяса. Так что сдавайся, Ли-ли. Или я вновь найду то, что сделает тебе больнее любого ножа.
Моё тело сковало льдом, а душа застыла в пламени, рассыпаясь от всей жестокости её правды в пыль. И я больше не желала бороться. Лишь молча, с чудовищным безразличием, смотрела пустым взглядом, как в храм, выбив створки, врывалось целое полчище стражей, прибежавших на шум взрыва.
Крики, приказы, десятки арбалетов, в который раз нацеленные мне прямо в грудь, — всё звучало гулким фоном, не доходя до сознания. И только чужие руки, которые я помнила наизусть, вздёрнули мой подбородок и заставили меня на миг ожить, вновь сфокусировав взгляд.
— Ты что натворила, Лили?.. — хрипло прошептал Ксандер, в ужасе оглядывая меня с головы до ног.
Всхлип застрял в горле, превратившись в горький, истеричный смешок. И правда, которую я до последнего отрицала, стала очевидной:
— Проиграла богине. Опять.
Глава 23
Эпилог под дождем
Это финал.
Плачь, в чернильное пялься небо и
мысленно снова откатывайся к началу.
Точка опоры исчезла — её и не было,
но хотя бы её иллюзия выручала.
© Хедвиг.
Небо в тот день было тяжёлым, как и миг осознания: это конец. Барабанящий дождь по крышке гроба звучал аккомпанементом к надрывным рыданиям — воющим, протяжным, похожим на рёв раненого зверя в глухом лесу, которого никто не слышал.
Шарлотта убивалась по погибшему мужу, упав грудью на холодное дерево, будто желая рухнуть в ту же яму вслед за ним. Но и там её ждало лишь пустое ложе: внутри не было даже тела — только исковерканные, обезображенные куски, собранные кем-то наугад.
Толпа с ужасом и сочувствием смотрела на это зрелище на кладбище — друзья, знакомые, одногруппники Питера и те, кто хоть как-то узнал о жутком происшествии. Всем без исключения было жаль молодую вдову, чей округлившийся живот уже проступал под тканью траурного платья.
И всем без исключения хотелось взглянуть в лицо убийце их друга, который не постеснялся прийти на похороны.
Все пялились на меня, не скрывая своей открытой ненависти. Кто-то даже плюнул мне под ноги, пока я стояла молча в стороне от общей толпы. Без слёз, но вытянувшись, как на дыбе. В руках — белые лилии. На шее — ожерелье из мириллита в виде навек уснувшего дракона. А рядом — двое мужчин.
Ксандер молча держал чёрный зонт над нашими головами, пока комья слипшейся земли стучали по крышке гроба, и этот звук казался громче любого грома. Лео, не знаю, зачем согласившийся тоже пойти, молча закрыл глаза. Будь это позволено, бастард бы и уши закрыл, чтобы не слышать этот душераздирающий вой.
Он не мог понять эту боль. Боль, которая пробивает лёгкие, рвёт сухожилия и потрошит тебя живьём от одной-единственной мысли: того, кого ты когда-то любил, больше нет. И никогда уже не будет.
Что ты больше не услышишь ни его наивного смеха, ни ворчливых замечаний, в которых всегда скрывалась забота. Не увидишь, как он смешно потирает
